Листопад
Шрифт:
Живший по соседству старый доктор осмотрел Лейлу и сказал:
— Нервы… Только нервы… Хорошее питание, покой — и все пройдет бесследно. Можете не волноваться.
Через полтора месяца, как и предсказывал доктор, больная поднялась с постели, но это была уже другая Лейла. Девушка исхудала и очень ослабла. Она двигалась робко и неуверенно, как ребенок, который учится ходить.
Да, это была другая Лейла. Куда девались ее живость и резвость? Девушку нельзя было узнать: задумчивая, молчаливая и в то же время очаровательная, благодаря своей новой, одухотворенной красоте. Али Риза-бей находил, что дочь его стала даже красивее, чем прежде.
После болезни изменился и характер Лейлы. Она не капризничала больше по каждому пустяку, как будто смирилась со своей судьбой. Али Риза-бей заметил, что взор ее словно затуманен невыплаканными слезами: девушка весело разговаривает, улыбается, даже смеется, но душа ее плачет, и в глазах застыло страдание… Впрочем, это, наверное, только одному ему видится, — стариковские бредни!.. Жалость не позволяла ему осуждать дочь, он любил ее самозабвенной отцовской любовью, как в те далекие годы, когда Лейла была еще девочкой.
Наконец Лейла вышла из дому. Доктор советовал ей как можно больше гулять. Главное — это длительные прогулки, свежий воздух и… перемена климата. Конечно, ни о какой перемене климата и думать не приходилось. Отец последних денег не жалел, чтобы хорошенько накормить дочку, выходить ее. Ну, а климат, — его без больших денег, как известно, не переменишь. Пусть уж лучше совершает длительные прогулки, раз иначе нельзя.
Для первого раза Хайрие-ханым наняла самого плохонького извозчика — чтобы было подешевле, — тепло укутала дочь, усадила ее в пролетку и повезла к морю.
Перед отъездом разыгралась сцена, глубоко взволновавшая Али Риза-бея. Уже усадив дочь, Хайрие-ханым виновато оглянулась и осторожно положила рядом с Лейлой то самое злосчастное бархатное манто, о котором Неджла сказала, что оставляет его сестре «на добрую память». Эти злые и обидные слова, сказанные в пылу ссоры, невольно вспомнились теперь. Безусловно, никто не собирался повторять эти слова; и не дай бог, если о них вдруг вспомнит Лейла, тогда впору выбрасывать манто… Но Лейла молчала, сидя с безразличным видом. Хайрие-ханым набралась смелости и сказала как можно спокойнее, будто не случилось ничего особенного:
— Ну-ка, доченька, накинь себе на плечи…
Воцарилась тягостная пауза. Али Риза-бей почувствовал, как к горлу подступил комок…
Лейла очнулась, провела руками по лицу, словно хотела протереть глаза, и покорно подставила плечи.
Али Риза-бей облегченно вздохнул.
Каждый день Лейла надевала свое бархатное манто и отправлялась на прогулку.
Первое время Али Риза-бей смотрел на эти долгие отлучки из дому сквозь пальцы. Девочка угнетена, ей надо рассеяться, а прогулка за городом или даже бесцельное шатание по улицам как нельзя лучше развлекут ее. По крайней мере, Лейла хоть на время забудет о нищете, в которой они живут. К тому же зимой, когда рано темнеет, сидеть дома без света совсем скучно.
Но иной раз в голову Али Риза-бею лезли тревожные мысли: «Нельзя разрешать молодой девушке в одиночестве бродить по городу. Она так поздно возвращается… И еще эти знакомые, которые раньше дневали и ночевали у нас в доме, — Лейла опять водит с ними дружбу…»
Прошло время, Лейла выздоровела, боль и страдание исчезли бесследно, и девушка опять была весела и беспечна. А старый отец все еще относился к ней как к больной. Он не решался поговорить с ней строго, боясь разбередить старые раны. Постепенно эта нерешительность превратилась в непонятный страх…
А потом начали доходить тревожные слухи. Впрочем, Али Риза-бей и сам замечал: его Лейла менялась прямо на глазах; откуда-то появились вульгарные манеры, непочтительность, даже грубость. Его дочь уже и слушать не желала отцовских наставлений! Да и сколько можно наставлять, читать нотации, повторять прописные истины? Он сам устал от них, ведь все равно никто не хочет их слушать, каждый норовит поступить по-своему…
Вот и получилось, что Лейла пользовалась свободой по своему усмотрению и жила, как ей вздумается.
Время от времени приходили письма от Неджлы, и с каждым разом они были все печальнее, все тревожнее. Еще в дороге молодая женщина поняла: на роскошь и богатство нечего надеяться; Абдульвехаб-бей — вовсе не богач, это только в Стамбуле он выдавал себя за миллионера. Мелкий делец, посредник или барышник, он брался за любое дело и никаких определенных доходов не имел. В Бейруте, вместо сказочного дворца, созданного воображением, Неджлу ждал маленький домик, напоминавший курятник; вместо послушных слуг, выстроившихся вдоль широкой мраморной лестницы, ее встретил свекор в халате, две жены Абдульвехаб-бея и куча ребятишек. Убедившись, что теперь она не богаче Ходжи Насреддина, — несколько жалких побрякушек, привезенных из Стамбула, вот и все имущество, — Неджла вздумала проявить строптивость. Однако после первого же столкновения со свекром она уже не осмеливалась открывать рта.
Две старшие жены, орава вечно хнычущих детей да грозный свекор, покрикивающий грубым голосом, — в такой компании Неджле жилось несладко. Сперва она не решалась писать домой обо всех своих горестях, — пусть сестра не злорадствует, — но потом не выдержала и отвела душу, слезно сетуя на судьбу. Она все настойчивее умоляла взять ее домой. А в последнем письме писала:
«Папа, больше жить так я не могу. Все готова бросить и бежать отсюда. Пусть голод и холод, лишь бы домой. Я сыта по горло бейрутской роскошью, по мне лучше хлеб да вода, только бы дома в Стамбуле… Мне все снятся мама и сестра. Особенно часто вспоминаю Лейлу, мысленно разговариваю с ней. Знаю, она обижена на меня за то, что я отняла у нее жениха. Ах, если бы Лейла могла хоть краешком глаза увидеть „сладкую жизнь“, выпавшую на мою долю, она, конечно, была бы мне только благодарна…»
Прочитав эти строки, Лейла сразу забыла о прежней ненависти к сестре и стала упрашивать отца:
— Папочка, милый, мы должны спасти Неджлу!
Лейлу поддержала и Хайрие-ханым, но Али Риза-бей даже слышать не желал об этом. Дочери он послал такой ответ:
«Твое письмо меня очень расстроило. К сожалению, я ничем не могу тебе помочь. Положение наше хуже прежнего. Да и что ты будешь здесь делать? Там у тебя как-никак дом, супруг… Пусть Абдульвехаб-бей не тот, за кого мы его принимали, но он, слава аллаху, не посылает тебя просить милостыню. Советую тебе, доченька, смирись со своей участью и живи в ладу с людьми, которые тебя окружают. Ничего другого тебе не остается…»