Личное счастье
Шрифт:
– Почему смеется? – серьезно спросила Лена.
– Ну потому что расцвел!
– А ты почему знаешь, что он смеется?
Лена, насупив бровки, глядела Изюмке в глаза и ждала ответа. Но Изюмка и сама не знала, почему она знает. Знает – и всё.
И, выбежав на площадку, Изюмка стала звать ребят:
– Идите сюда скорей! Царапкин цветок расцвел!
Ребятишки сбежались к зацветшему кустику. Подошла и руководительница детского сада Полина Аркадьевна:
– Кто расцвел? Колючкин-царапкин?
Она присела перед кустом и, не дотрагиваясь до ветки, понюхала цветок.
– Очень душистый. А вы знаете, дети, как его зовут?
– Колючкин-царапкин! – закричали ребята вразнобой.
– Нет, – сказала Полина Аркадьевна, – это мы его так прозвали. А по-настоящему он называется «шиповник».
– Ши-пов-ник, – повторила Изюмка, и ей показалось, что даже самое это слово тоже розовое и душистое, как его цветок.
– А как ты думаешь, почему его так назвали? – спросила Полина Аркадьевна у Изюмки. – А ну-ка повтори название.
– Шип… Шиповник… Шип… – повторила несколько раз Изюмка и вдруг догадалась: – А, шип! Потому что на нем шипы!
– Правильно! – Полина Аркадьевна кивнула головой, и у нее из волос тотчас упала коричневая роговая шпилька.
Все бросились поднимать. У Полины Аркадьевны постоянно падали шпильки с головы, и ребятишкам это нравилось, как игра: кто успеет схватить шпильку, тот имеет право воткнуть ее в кудрявые волосы Полины Аркадьевны. А волосы у нее были такие, что никаких шпилек и никаких гребенок не слушались и всё норовили рассыпаться во все стороны.
– Шиповник, потому что на нем шипы, – сказала Полина Аркадьевна. – И вот как интересно, ребята. Мы все его дразним «колючкин-царапкин». А он взял да и приготовил нам цветочек к празднику!
– А какой праздник? – спросил толстый Витя, уставив на нее безоблачно-голубые глаза.
Полина Аркадьевна изумленно подняла брови:
– Вы забыли?
Первой спохватилась Лена, она захлопала в ладоши и запрыгала на одном месте:
– Мама приедет! Сегодня мама приедет!
Изюмка вспомнила: родительский день! Как же она не подумала об этом сразу, когда проснулась? Изюмка тотчас повернулась и побежала к воротам. Может быть, там папа, и Зина, и Антон пришли давным-давно и дожидаются, когда она их встретит!
Но за воротами было тихо, безлюдно. Солнечные пятна бродили по зеленой траве, по лиловым и желтым цветам, а деревья там стояли высокие, такие высокие, что верхушку у них никак нельзя было увидеть. Они стояли неподвижно, грелись на солнышке и думали о чем-то. Высоко в ветвях, в зеленом сумраке, запела птичка, в ответ ей мимолетно прошелестела листва. Что сказала птичка? Что ответили ей деревья?
Изюмка не сомневалась в том, что деревья разговаривают между собой, она сколько раз слышала, как они шепчутся. Только вот никак не разберешь, что они говорят. А может, они нарочно так неразборчиво говорят, потому что не хотят, чтобы Изюмка их слышала и понимала?
Прямая светлая дорога уходила вдаль и пропадала где-то в приземистых темно-зеленых кустах. Она была посыпана песком, а по краям пестрыми грядками стояли анютины глазки. Эти цветы рвать нельзя, потому что они глядят вокруг своими глазками и у них такие милые маленькие лица. Изюмка любила разговаривать с этими цветами, если ей случалось проходить мимо.
Изюмка стояла у ворот, прижавшись лицом к зеленой деревянной решетке, смотрела, как играют солнечные зайчики на белой дороге и лиловых цветах.
И вдруг она увидела Зину. Зина волшебно появилась из-за кустов; она шла к Изюмке своим легким шагом; солнечные зайчики играли в ее белокурых волосах, бегали по ее плечам, по ее платью с голубыми горошинами. Зина шла, помахивая маленьким чемоданчиком, и улыбалась Изюмке.
Изюмка, наконец поверив, что это ей не грезится, что это живая Зина идет к ней, легонько взвизгнула от радости и, схватившись за деревянные переплеты ворот, принялась кричать:
– Зина! Зина! Зина идет!
Подошел сторож, хромой дядя Илья, отпер ворота и распахнул их настежь – пускай идет родня.
– Вот ранняя пташка, – сказал он, – первая, как ласточка.
Изюмка, вырвавшись из ворот, бросилась Зине навстречу. Зина присела, раскрыла руки, и маленькая сестренка с разбегу налетела на нее, обняла ее обеими руками за шею и прижалась щекой к ее щеке. Легкие теплые слезы набежали у Зины на глаза.
«Личное счастье, – подумала она, крепко прижимая к себе Изюмку, – а разве это не мое счастье? Разве это не мое личное?»
Но она тотчас отогнала неприятные воспоминания. Зачем тащить их сюда, в этот мир тишины, зелени и маленьких милых детей!
Изюмка потискала Зину за шею своими теплыми руками, повизжала от радости ей в ухо и тут же оглянулась:
– А папа? А Антон?
– Они не приедут сегодня, Изюмка, – сказала Зина, стараясь, чтобы улыбка у нее получилась беззаботной. – Папа не мог поехать, у него какая-то работа срочная. Ну, а Антона я не взяла, пускай с папой побудет, правда? А то как же получается – мы все вместе, а папа один. Нехорошо, правда?
Изюмка подумала и со вздохом кивнула светлой головой:
– Правда. Пускай с папой побудет. А потом все ко мне приедете, да, Зина?
– Конечно, Изюмка. Иначе и быть не может.
Изюмка снова обхватила Зину за шею и вдруг сказала, глядя ей в глаза:
– У тебя глазки болят?
Зина удивилась немножко чересчур весело:
– Почему это?
– Да, болят! У тебя глазки красные. У Коли Казарина были красные, так ему капли пускали.
Зина провела рукой по глазам:
– Нет, Изюмка, это так просто, ветром надуло. Я ведь на грузовике ехала. Наша заводская машина шла мимо, я и попросилась. Прямо от дома и сюда. Вот ловко, а? А то автобуса ждать… Ну что ты на меня смотришь? Вот гляди лучше, что я привезла тебе.