Левиафан
Шрифт:
Уже почти стемнело, когда мы добрались до места. Первое, что мы сделали, забравшись в лодку, это зажгли свечку и выпили горячего кофе. Несмотря на холодный воздух и сырость, я не озяб. Мне было тепло от всего того, о чем я хотел рассказать Шиллингу — миллион несказанных слов.
Попив кофе, мы вылезли из лодки и устроились рядом.
Было уже совсем темно, и над нашими головами сверкало звездное небо. Шиллинг лег на спину и улыбнулся. Он протянул мне телескоп, и я попытался отыскать некоторые из созвездий, которые он мне показал на карте. Через некоторое время я вернул ему телескоп.
Какое-то время я пристально смотрел на него.
— Неужели тебе не нужны друзья? — спросил я.
— Нет, — ответил он. — Я слишком занят, чтобы иметь друзей. — Указав на звезды, он сказал: — Вот мои друзья.
— Тебе их хватает?
— Мне хватает.
Он встал, отряхнул с себя траву и заполз в лодку.
Я последовал за ним.
Я наблюдал за тем, как он, сидя рядом со свечкой, тщательно протирал каждую линзу своего телескопа.
— Шиллинг…, — начал я.
— Что? — спросил он. — Ну что еще случилось?
Я сказал ему, что ничего не случилось, что я просто устал. Шиллинг посоветовал мне лечь спать.
Я улегся и закрыл глаза. Но уснуть не мог. В тот момент я мог думать только о Шиллинге. Из-за его безразличия я чувствовал себя потерянным и покинутым.
Я слышал, как он вылез из лодки, чтобы опять наблюдать за звездами. Через некоторое время он возвратился и задул свечку. Я почувствовал, как он свернулся калачиком рядом со мной, дрожа от прикосновения влажного одеяла к лицу.
— В школе меня бьют, — сказал я.
— Почему? — спросил Шиллинг.
— Они меня не любят.
— Почему не любят?
— Я не уверен. Думаю, из-за того, что я не принимаю участия. Я не играю с ними.
— Я тоже не играю, — сказал он.
— А тебя бьют? — спросил я.
— Нет, — последовал ответ.
— Почему?
— Я хорошо дерусь.
— Ты часто дерешься? — спросил я.
— Да, — тихо ответил он.
— А меня научишь драться? — спросил я.
— Нет, — ответил он.
— Давай… давай дружить, — сказал я.
Шиллинг затаил дыхание. Так мы и пролежали несколько минут, ожидая чего-то, не смея пошевелиться. Потом я услышал, как он что-то пробормотал.
— Что-что? — переспросил я.
Однако другой звук стал ответом на мой вопрос.
Мгновенно он заполнил все пространство. Этот звук был таким огромным и полным одиночества, что я почувствовал, как земля вращается подо мной. Во всем вдруг начала чувствоваться опасность, все вокруг казалось опустошенным.
— Что это? — прошептал я.
— Идем скорей! — крикнул Шиллинг. — Киты!
Мы оставили позади безопасность лодки. Навязчивый звук скорби стал еще громче. Казалось, рыдало само море.
— Киты! — сказал Шиллинг. — Я их и раньше слышал. Боже! Ты только послушай! — Он упал на траву. — Так печально. Будто бы… будто бы небо истекает кровью. — Он взглянул на меня. — Ну, Филикс, теперь-то ты знаешь, что такое звук одиночества.
— Да, — сказал я.
Шиллинг смотрел на море так, словно киты звали его по имени. В его взгляде были заметны смятение и изумление.
— Да, — прошептал он.
Звук эхом раскатывался вокруг нас.
Я собираюсь убежать из дома, — негромко сказал Шиллинг. — Убежать и никогда не возвращаться.
— Когда? — спросил я.
— Скоро, — сказал он.
Неотвязная песнь китов продолжала звучать: их красивый, высокий крик раздавался повсюду, доносясь, казалось, из ничего.
Посмотрев на меня, Шиллинг улыбнулся.
— С тобой все в порядке? — спросил я.
— Не знаю, — сказал он.
Я обнял его одной рукой.
— Не беспокойся, — сказал я.
— Хорошо, — сказал он.
Я слегка качнул его. Голова его покоилась у меня на плече. Мне казалось, что я стараюсь справиться с чем-то диким и смертельно-опасным. Никогда прежде я не чувствовал себя таким хозяином положения, не ощущал в себе такой силы.
— Все нормально, — сказал я. — Ты не беспокойся. Ладно? Не беспокойся.
Всю оставшуюся ночь мы проговорили.
Я почувствовал, что заново создал себя.
Утром мы вернулись домой, и тетя Флорин приготовила нам завтрак. Около полудня позвонил папа. Во второй половине дня меня отправили домой.
Когда я вернулся, мамы уже не было. Она забрала с собой одежду и личные вещи. Папа улыбался, выглядел очень жизнерадостным и сказал, что все будет в порядке.
Он спросил меня, как мы поладили с Шиллингом, и я ответил: — Прекрасно.
В тот вечер за ужином фасад жизнерадостности папы рухнул, и я впервые увидел, как он плачет. Извинившись, он быстро ушел к себе в комнату.
Я медленно убрал со стола, вымыл посуду и отправился спать. Из соседней комнаты доносилось приглушенное рыдание отца. Под эти звуки сон постепенно овладел мной.
Я был китом. Поднявшись на поверхность своего океана, я поплыл к острову, где на скале сидели два мальчика. Я спел им свою песню радости и надежды, песню о море и звездах. Песня была стара, как вселенная, и я пел ее до скончания одиночества.
Philip Ridley, 1988
Журнал «Англия» — 1991 — № 2(118)