Лётные
Шрифт:
Спавшие бродяги проснулись, по продолжали лежать с закрытыми глазами, наблюдая ночного гостя с волчьей осторожностью.
– - Ишь дьявола, хотят дядю Листара оммануть!-- весело проговорил гость и опять засмеялся.-- У меня такой петушок был: засунет голову в поленницу и думает, что его не видно... занимательный был петушок. А вы, братцы, не сумлевайтесь: дядя Листар сам в лётных-то колотился годов с пять и всю эту музыку произошел, как же!..
– - Ты из Тебеньковой будешь?-- спросил Иван,
– - Тебеньковский. Мир меня, значит, послал испытать вас, с добром или с худом вы пришли. Время летнее, в деревне только старые да малые, ну, чтобы баловства какого не вышло. А я так про себя-то мерекаю: чистые дураки эти наши мирские мужики...
Дядя Листар одним движением головы молодцовато передвинул свою шляпенку с уха на ухо и опять засмеялся хриплым смешком, прищурив свой единственный глаз. Лицо у него было сильно изрыто оспой, один глаз вытек и был закрыт ввалившимся веком; жиденькая желтая бороденка глядела старой мочалкой. Одет он был в изгребную синюю рубаху домашняго дела и такие же порты. Широкая сгорбленная спина и длинныя руки выдавали деревенскаго силача, видавшаго виды, о чем свидетельствовал единственный глаз дяди Листара, который смотрел как-то особенно воровски.
иосиф-Прекрасный и Перемет поднялись со своих мест и подсели к огоньку, разглядывая дядю Листара исподлобья.
– - Издалече будете?-- спрашивал старик тоном своего человека.
– - Ничего-таки... здорово отмахнули,-- хвастливо ответил иосиф-Прскрасный, грея свои длинныя руки над огнем.-- Из-под Иркутскова бурским, третью тыщу доколачиваем.
– - Так... Место знакомое: сам из-под Иркутскова уходил,
– - Нно-о?
– - Верно... Я тут конокрадством займовался, ну, одного человека и порешили грешным делом. По этому самому случаю меня и засудили, старые тогда суды были. Было-таки всячины... ох-хо-хо!
– - А глаз куда девал?-- спросил иосиф-Прекрасный.
– - Это, милый друг, один кыргызь мне заметку оставил... ха-ха!.. В орде мы коней воровали у них, ну и тово, прямо копьем да в глаз кыргызь проклятущий и угадал. Так вот, други милые, пришел я к вам от своих: мир послал... опасятся насчет баловства. Обыкновенно -- дураки; я про мужиков-то: лётные, как зайцы, чего их бояться... всякому до себя.
– - Верное твое слово... Нам бы только до своих местов пройти, а не до баловства. Да вот Иван что-то больно разнемогся дорогой, да и на трахту, сказывают, тово...
– - Насчет трахту не сумлевайтесь: пустое...-- успокоил дядя Дистар.-- Конечно, не прежняя пора, ну, все-таки, ежели с умом, так хошь на тройке поезжай.
– - А как в Шадрином ноне?-- полюбопытствовал Перемет,
– - В шадринсксм остроге? Дрянь дело: изгадили место совсем... Прежде шадринский-то острог все лётные даже весьма уважали: не острог был, а угодник. Первое -- насчет харчу не стесняли, а второй -- майдан...
– - Слыхивали и мы, как же.
– - Как не слыхать: первое место было для лётных... Сами бродяжки туда гли по осени, чтобы перезимовать. Шестьсот, семьсот душ набиралось... А нынче шабаш, строгости везде пошли... начальство тоже новое...
Лётные разговорились с дядей Листаром, как со своим братом, и разсказали, кто и куда пробирается: иосиф-Прекрасный шел на Волгу, в свою Нижегородскую губернию, хохол Перемет куда-то в Черниговскую, Иван Несчастной-Жизни за Урал, в Чердынский уезд. Собственно, говорил один иосиф-Прекрасный, вообще большой краснобай по природе.
– - Так, говоришь, ваши тебеньковские сильно испужались нас, а?-- спрашивал он дядю Листара в третий раз.-- А ты им скажи, своим-то мирским, что наше дело смиренное: передохнем малость и опять к своим местам поволокемся.
– - Скажу, скажу... Дурачье эти наши мужики самые, правду надо говорить,-- философски разсуждал дядя Листар, разставляя руки.-- А того не сообразят, что все под Богом ходим: сегодня я справный, самый естевой мужик, а завтра заминка вышла, и я сам в лётные попал... Это как? Понимать все это надо, а не то, чтобы бояться. У нас в Тебеньковой эк-ту один брательник другого топором зарубил, ну, большая неустойка вышла; засудили сердягу, теперь тоже, поди, в лётных где-нибудь по Сибири мается.
– - А много лётных через ваши места проходит?
– - Страсть сколько: день и ночь идут... по одному, по два, по три. У нас насчет этого даже очень способно -- никто пальцем не пошевелит бродяжку настоящаго, а еще кусочек хлеба подаст. Не как в этой проклятущей Сибири -- там, брат, травят горбачей, как зайцев. Эти желторотые сибиряки -- сущие псы... А у нас у каждой избы такая полочка к окну пришита, чтобы на ночь бродяжкам хлеб выставлять. Бабы у нас жальливыя насчет бродяжек... Вот разбойникам да конокрадам спуску же дадим, это уж точно!
В этой мирной беседе не принимал участия только один больной Иван: он лежал с закрытыми глазами и молча слушал болтовню лётных с дядей Листаром. Последняго он узнал по голосу и теперь старался не попадаться ему на глаза: еще узнает, пожалуй, и разблаговестит в Тебеньковой.
– - Вы-бы, черти, хоть землянку сделали, что ли,-- говорил дядя Листар, собравшись уходить.-- Мало ли какая причина: дождичком прихватит, росой тоже... невпример способнее землянка-то, а то попросту балаган оборудуйте. У нас жить можно: народ естевой, не чета сибирским-то челдонам. Худого слова не услышите, ежели себя будете соблюдать... Только вот с писарем надо будет маленько сладиться, и чтобы прижимки какой не вышло. Наши шадринские писаря, как помещики: приступу к ним нет.
– - Уж как-нибудь сладимся, зелена муха...
III.
Татарский остров издали походил на громадную зеленую пиалку. Века Исеть плыла здесь широким плесом, точно в пеленой бархатной раме из вербы, ольхи, смородины и хмеля. Кругом, насколько хватал глаз, разстилалась без конца-краю панорама полей, сливавшихся на горизонте с благодатной ишимской степью; два-три кургана едва напоминали о близком Урале, откуда выбегала красивая Исеть, вся усаженная богатыми селами, деревнями и деревушками, точно гигантская нитка бус. Место было широкое и привольное, какия встречаются только в благословенном Зауралье, где весело сбегают в Исеть реки: Теча, Синара и Мияс, эти настоящия земледельческия артерии.