Чтение онлайн

— Рука устала… — сказал Лео.

— Дай мне!

Полость, в которой они оказались, была совсем невелика, не более полутора кубов, так что даже субтильный Лео помещался в ней, лишь сильно скорчившись. Карподкин лежал на боку, заваленный почти до пояса, но он, по крайней мере, мог распрямиться. Лео неловко двинул скрюченной ногой.

— Спина затекла… и дышать трудно.

Его глаза взирали на Карподкина с привычной собачьей преданностью. Лео ждал команды и недоумевал, почему они до сих пор не выбираются наружу, но в то же время остерегался напрямую высказывать это свое недоумение.

“Он и сейчас уверен в моем всемогуществе, — понял Карподкин. — Экий слизняк… Если бы я лежал поудобнее, можно было бы его придушить, чтобы воздух зря не переводил. А так не стоит: на возню больше уйдет”.

— Слышь, Лео. Ты зачем в анархисты пошел? Зачем со мной связался?

Лео слабо улыбнулся.

— Как это “зачем”?

— Ну да, зачем? Да ты не бойся, я без подвоха спрашиваю. Просто интересно. Меня вот дед научил. И плеваться я люблю. А ты, к примеру, вовсе не плюешься. И о родственниках своих никогда не рассказывал. У тебя мама-то есть, или ты инкубаторский?

— Есть, — отвечал Лео. — И мама и папа.

— Ну вот. Какого же хрена ты со мной тусуешься?

— Ну как… потому что клево.

— Что клево?

— С тобой клево. Ты такой… — Лео поискал нужные слова. — Ты клевый. Другие анархисты тоже клевые, но ты самый клевый из всех. Вот.

Он смущенно помолчал, а затем добавил, осмелев от необычно откровенного разговора:

— Когда мы уже будем выбираться, Карподкин? А то я устал что-то. Затек весь, не выпрямиться.

Карподкин отложил фонарик, стало темно.

— Повезло тебе, Лео.

— Почему?

— Воздуху тут мало. Может, час протянем, может, меньше. А если бы счет на дни шел, то я бы тебя съел.

Лео засмеялся карподкинской шутке.

— Съел? Меня?

— Ну да. Ты тут один съедобный. Не песок же жрать.

— Карподкин, — тревожно сказал Лео. — Я хочу наверх. Ты шутишь, а мне и в самом деле дышать нечем. Куда копать?

Карподкин вздохнул.

— Никуда. И не шучу я. Мы с тобой трупы… Только не дергайся, ладно? Эй! Не дергайся, хуже будет!

Но было уже поздно. Обезумевший парень бестолково задвигал руками, засуетился, пытаясь ввинтиться в песок, но только обрушивая на себя новые комья, уменьшая и без того куцее пространство.

— Перестань! Лео!

Изловчившись, Карподкин схватил Лео обеими руками, обездвижил, прижал к себе. Лео била крупная дрожь, он тяжело, с надрывом дышал. Песок нависал над ними, песок наступал, осыпался, шуршал тонкими струйками, надвигался тяжелыми жирными пластами.

— Тихо, парень, тихо… Все-таки нужно было тебя придушить. Смотри, сколько ты воздуха зря сожрал… Тихо, тихо…

— Карподкин… — прошептал Лео, обмякнув. — Я хочу выпрямиться, Карподкин. Ну, пожалуйста…

— Выпрямиться?.. Погоди.

Карподкин осторожно ощупал стенки полости. Фонарь он потерял в суматохе. Свободного пространства почти не оставалось. Впрочем, еще можно было передвинуть немного песка за спину. Как раз хватит бедняге ноги вытянуть. Вернее, протянуть.

— Слушай меня, Лео, — внушительно сказал Карподкин. — Придется делать все очень медленно, без паники. Сможешь?

Не дожидаясь ответа, он ухватил парня за ногу и потянул на пока еще свободное место.

— Упрись здесь. Молодец… — Карподкин нашел руку Лео. — А рукой перекладывай отсюда… вот сюда… потихонечку, полегонечку. Умница.

Через несколько минут они уже лежали нос к носу в кромешной удушающей темноте.

— Хорошо-то как стало… — блаженно пробормотал Лео.

— Смотря от чего отсчитывать…

Карподкин нашел горло товарища и сжал. Лео почти не сопротивлялся, только немного подергался и стих, опорожнив напоследок кишечник.

— Ну, ты и гад, Лео, — попенял Карподкин мертвецу. — Последние глотки кислорода отравил. Прямо как тюбик, честное слово. Тут нажмешь, там вылезает…

Мне трудно сказать вам, отчего Карподкин задохнулся — от вони или от недостатка воздуха. Да и какая, собственно, разница? Скорее всего, от того и другого вместе. Как жил, так и задохнулся. Концы ведь всегда в итоге сходятся к началам в этом самом детерминированном из миров.

Песок был везде. Он скрипел на зубах, царапал воспаленные веки, смешивался с волосами, тонкими слоями ложился на кожу, прикидывался ею. Ленивыми комьями он отваливался от стены, послушно лез на лопату, а с лопаты в мешок, в грузовик… но само это равнодушное послушание свидетельствовало о том, насколько уверенно каждая песчинка ощущает себя частью общей несокрушимой огромности.

Люди переносили песок с пятиметровой глубины на поверхность, но что это меняло в песке? — Ничего. Изменится ли море, если зачерпнуть ведро воды у одного берега и выплеснуть у другого? Людям казалось, что это они вгрызаются в песок, но на деле песок заглатывал их. Он походил на время: такой же вездесущий, обманчивый, безжалостный, бесстрастный. И, как за каждой минутой неминуемо обнаруживается еще одна, так и за каждым его пластом непременно оказывался еще один, и еще, и еще, без конца.

Люди измеряли его своими приборами — в точности, как измеряют время; им представлялось, что они управляют и временем, и песком, выбирают направление, владеют ситуацией. Слепые кроты, наивные землеройки…

Песок сливался со временем, становился неотличимым от него; удивительно ли, что именно там, в песке, так легко потерять чувство времени? Зачем отсчитывать часы, дни и недели, когда они жестко связаны с пройденным расстоянием, с выданным на гора объемом, с количеством установленных крепежных распорок?

— Когда сменяемся?

— Через два метра.

— Когда обедаем?

— Через десять мешков.

Выяснилось, что здесь, в тесном пространстве туннеля, в котором, казалось бы, негде ни спрятать, ни спрятаться, с поразительной легкостью теряются самые невероятные, базисные вещи, такие, как цель или память, или даже имя.