Чтение онлайн

— Фрола! Фрола! — бесновался Сава, хватая еле стоящего на ногах Фролку за руку и подтаскивая его поближе к Рышке. — Не спущай яму! Не спущай ни пошто! Фрола, родимай!.. Вся артеля на тебе глядит! Поглянь, родимай, вся Москва глядит! Ободрись, ободрись, Фрола… Не спущай ему, борову мяснитому!

— Помираю, Сава, — взмолился Фролка. — Нутря вся расшиблена.

— Ободрись, ободрись, Фрола! Твой бой!

Фролка уступил Саве, собрался с духом, подступил к Рышке, размахнулся, ударил. Но не было уже в его ударе прежней силы — только откачнулся Рышка, отступил на шаг и тихо, спокойно сказал Фролке:

— Не встать тебе боле, Фролка. Чуешь, не встать.

Фролку везли на санях через всю Москву. Как положили его в сани со скрюченными на груди руками, поджатыми ногами и запрокинутой головой, так и застыл он на морозе.

Плотницкие и артельщики понуро брели следом за санями. Еле передвигая ноги, угрюмый и озлобленный, брел Сава. Не совесть донимала его, а злость и досада — злость и досада, что не устоял Фролка против Рышки, что теперь на все бока будут поносить его, Саву, и больше всех, даже больше Рышки, винить в смерти Фролки.

Из дворов выбегали дети, бабы, выковыливали старухи — слух уже разнесся по Москве, и теперь всяк спешил удостовериться в услышанном. Шли вслед за санями, причитали, охали, заглядывали в окаменевшее Фролкино лицо, будто хотели что-то высмотреть под его мертвенной бледнотой.

— Выла собака надысь — к земле головой…

— Вот уж истинно: воет к земле — быть покойнику.

Сава с трудом переносил это любопытствующее сострадание. Не бойся он нажить дурную славу и ненависть к себе, напустился бы он на всех этих причетчиков с матом и бранью, разогнал бы их по дворам да пустил коней рысью, чтоб не собирать возле саней никого. Ни артельщики, ни плотницкие не затрагивали Саву — шли чуть поодаль от него, молчали. Только поп Авдий настырно шагал рядом с Савой и время от времени скорбно, но твердо выговаривал:

— Отпою, яко царя!

Рышка поставил в церкви святого Фрола на Мясницкой алтынную свечу за упокой убиенного им раба божьего Фрола и отправился с повинной в Разбойный приказ.

Дьяки посадили его на цепь, а в приказе ударили в било — сзывали свидетелей.

Из Великих Лук прискакал к Марье брат — Михайло Темрюк, посланный царем с наказом узнать о ее здоровье и передать ей от него оловянный нательный крестик. Этот крестик в пору своей первой беременности носила мать Ивана — великая княгиня Елена. Оберегала она им своего первенца и свято верила после, что он потому и удался таким крепким и здоровым, что благодаря этому крестику был избран богом, сохранен и отмечен им. Верил и Иван в чудодейственную силу этого крестика. Посылая его теперь Марье, как когда-то Анастасье, Иван надеялся, что бог обратит свой взор и на его наследников, даст им сильную душу и крепкий разум, чтобы могли они продолжить его род и его дело.

Темрюк прискакал в Москву в полдень, Часа три дожидался, пока Марья поднимется с постели, сидел в задней брусяной избе и потягивал вино, а когда был позван, явился изрядно пьяным, угрюмым и опять потребовал вина.

Марья не допустила его к руке, но вина приказала подать.

Темрюк уселся на полу под стенкой — на ковре. Между ног кувшин с вином, в ленивых уставших глазах не то тоска, не то злоба… Недалеко от него, на маленькой узенькой лавчонке примостился дворецкий — боярин Захарьин. По московским обычаям царица не могла оставаться одна в своей спальне даже с родным братом.

В спальне было светло. В двух серебряных шандалах горела дюжина свечей. Сладко пахло расплавленным воском, вином и шафраном.

Молчали — как будто не замечали друг друга. Темрюк угрюмо потягивал из кувшина вино, Марья растерянно перекладывала из руки в руку крестик, не зная, что с ним делать: то ли надеть на себя, то ли отложить в сторону, а Захарьин с доброй улыбкой, но внимательно следил за ними, будто сторожил их.

Захарьин был стар, но еще крепок и бодр. При всей своей доброте и ласковости он оставался хитрым и ловким царедворцем, обладал тонким умом и спокойным правом, без которых трудно жить и распоряжаться в царском дворце.

Царь любил его, доверял. Любил его и простой московский люд: слободчане, посадские, торговые люди, за которых он всегда радел перед царем. Зато бояре, особенно княжата, лютой ненавистью ненавидели его, как, впрочем, и весь род Захарьиных, которые, как только породнились с царем, стали настраивать его против бояр и думы. Однако, как ни изощрялись бояре и княжата в своей ненависти к Захарьиным, он никогда не использовал свою близость к царю для мести им. Быть может, благодаря этому и заслужил искреннее и неизменное уважение Ивана.

Поладил Захарьин и с Марьей, хотя та довольно ревниво относилась к его родству с покойной Ивановой женой, и братья ее Темрюки тоже не больно жаловали его, но сносили, терпели, зная царское к нему расположение.

Темрюк и сейчас уткнулся в кувшин только потому, что в спальне сидел Захарьин. Не будь его, Михайло нашел бы о чем поговорить с Марьей. Теперь же молчал — и назло Марье, и назло Захарьину, только Захарьина не больно задевало молчание Темрюка — привык, да и знал, что рано или поздно станут Темрюки искать с ним дружбы, оттого что не они, а он стоит близко к царю.

Марья же сейчас больше думала о крестике, чем о своем непутевом братце, а это еще сильней раздражало Темрюка.

— Надень! — сказал он глухо и поморщился. — Государь будет недоволен, ежли ты воспротивишься.

Марья надела крестик на шею — осторожно, словно ее сдерживал какой-то страх. Глаза ее будто расплылись по всему лицу, она напряженно уперлась руками в лежащие вокруг подушки и долго сидела так, неподвижная и отрешенная. Отсветы свечей ложились на ее лицо, усиливали его бледноту, отчего оно становилось прозрачным, почти невидимым, словно растворившимся в теплой белизне света. Только глаза проступали сквозь бледность — большие, чуткие, как два насторожившихся пса.

— Сумрачишься, государыня?! — тихо сказал Захарьин.

Темрюк хмуро, из-за плеча скосился на него.

Марья будто не услышала слов боярина — осталась неподвижной и отрешенной.

— Печалишься, что за русского царя пошла?! — снова сказал Захарьин. — В Шемаху иль Турцию, поди, сносней было б?.. — Голос его был мягким и осторожным. — На Руси оно суетное — житье.

— Недобрые твои слова, боярин, — спокойно проговорила Марья. Рука ее легла на грудь, прикрыла крестик. Она опустила голову, с хрипотцой — от сухоты в горле — договорила: — С царем я богом соединена. Негоже мне сетовать на божий приговор. А душа моя с его душой срослась: ему больно — мне больно.