Чтение онлайн

И тут же, непоследовательно выказывая жалость к нему, напустился на Нора:

– Что ты сделал с генералом, проклятая сволочь?!

– Я не знал, что с ним делать, вот я и сунул его в багажник! – кричал Нор. Зубы его клацали.

– Куда ты ехал, мразь?! Сбежать захотел?

– Нет! Клянусь ночами, божусь Луной! Я собирался отдохнуть в санатории! Я пострадал, я застрял! Как все застрял! Что-то случилось, и я застрял!…

– Название санатория? – ревел Ярослав, пиная корчащееся тело. – Отвечай, нелюдь!

– Лагуна! Лагуна! – визжал Нор.

А Лайка застыла в стойке. Она не смела поверить в спасительную догадку.

– Его санаторий – это чушь, – сказала она негромким, дрожащим голосом. – Это сама судьба маскируется, обманывает нас. Горошина! Вы что, забыли?

Помогавший Ярославу Обмылок отлепился от Нора, которому раздавал липкие, но сладкие, оплеухи, и ударил еще раз, но уже себя, по лбу:

– Как же я не додумался?! Горб! Захребетная ночь! Оставьте его, он умеет погасить Солнце!… Он один умеет погасить Солнце!

Нор вертел головой, переводя затравленный взор с одного мучителя на другого. В его памяти прошуршала мушиная лента с иссохшими трупами близ электрического светила – та, что была им замечена в разрушенном доме рождения. Он хорошо вспомнил эту ленту, свисавшую с потолка по соседству с маленькой люстрой, которая в одночасье становилась для мух негаснущим солнцем мертвых.

Голлюбика довольно быстро вспомнил рассказ Обмылка о зловещей трапезе в ночном особняке и даже прекратил избиение, захваченный открывшимися возможностями.

– Чтобы мне провалиться, – сказал он с опрометчивым облегчением. – Горошина! Говори, заморская сволочь, куда тебе зашили горошину?

– Я не помню, – прохрипел Нор. – Я не знаю. Шрамов много, это нарочно. Горошину не найти. Но это не важно – забирайте меня, ищите… мне жарко здесь… я не буду противиться… гасите Солнце, я ваш…

– Конечно, наш, – ухмыльнулся Наждак и обнажил широкий диверсионный нож.

Генерал Точняк, увидев это, подскочил и отобрал оружие со словами:

– Не лезь вперед батьки, сынок!

Он присел над Нором, единым махом разорвал на нем одежду, присмотрелся и выбрал себе шрам. К генералу-полковнику стремительно возвращался разум. Ему, бывалому аналитику, не понадобилось объяснять, откуда шрамы и для чего они появились.

– Я ведь на таможне начинал, – подмигнул Точняк. – Приступаем к эксгумации ночи, – и он вскрыл первый шрам. – Смотрите внимательно! У меня глаза уже не те, а она, должно быть, мелкая!

Его подчиненные, представленные в двух экземплярах каждый, держали наготове ножи, переминались и заглядывали через генерала. Точняк вложил пальцы в рану, открывшуюся в боку, меж ребер, и поискал.

– Вроде, нету, – определил он, взмахнул ножом и распорол второй шов. – Не стойте столбами, помогайте! – закричал он вдруг, позабыв, что только что требовал высматривать результат. – Suffer cheerfully, – обратился он к Нору, цитируя любимого Роберта Фриппа.

– Да сдерите с него одежду, – поморщилась Вера. – И кожу бы хорошо. Что вы тут окно в Европу устроили!

Образовалась кучка белья. По горячей Ленте начала расползаться алая клякса; препараторы, облепившие Нора, походили на паука, который пожадничал, опился кровью, и теперь в нем уже не помещается, уже течет под него.

Покаяние – признак слабости; пока Нор каялся, генерал не выказывал ни малейшего поползновения к этому делу: напротив, он все больше уверялся в своей правоте и пластал Нора с сознанием правоты. Нор выл; временами, забывая о жертвенности своего поведения, он вздумывал отбиваться; Вера Светова и Лайка уселись ему на руки, Наждак и Зевок оседлали раскинутые ноги; Обмылок придерживал голову, а заодно, большими пальцами, и веки, чтобы стоячее солнце светило врагу в глаза. Точняк и Голлюбика, покрякивая, орудовали ножами.

От группы странников, замершей невдалеке, неожиданно отделился Марат. Он шагнул к агентуре, трудившейся в поте лица, и крикнул: «А ну, тормозите беспредел!», но ему показали ствол.

Тамаре сделалось дурно, она села на асфальт, рядом с Гаутамой Гауляйтером, который сидел уже давно с подозрительно бесстрастным лицом и немигающим взглядом созерцал происходящее. Торомзяков жалобно причитал и ябедничал свое: «Лента! Пестрая, пестрая Лента!» Боговаров возбужденно мял шляпу, глаза его плавали независимо друг от друга.

– В чем суть вашей веры, брат Гауляйтер? – осведомился он трясущимся голосом.

Брат Гаутама Гауляйтер помолчал. Наконец, он ответил:

– Суть веры разумного человека такова: я надеюсь, что ошибаюсь насчет сущности Бога.

Генерал Точняк отшвырнул нож:

– Сам черт не разберет в этом месиве! – крикнул он. – Разве тут что найдешь?

Подрагивающее, кровавое мясо лежало перед ним; в получившейся каше нечего было и думать найти крохотное зернышко тьмы, раздавить его пальцами, словно окопную вошь, выпустить на волю прохладный мрак, окунуть обезвоженную, жаркую Ленту в живительную ночь. В Норе что-то вздыхало и лопалось; Вера и Лайка поминутно отирали его тряпками, чтобы швы не скрывались под алой жижей, которая быстро, на глазах, схватывалась, оборачивалась пленкой, а после – коркой.

С каждым новым надрезом из Нора выходило зло, обмениваясь на животворящий подвиг, хотя сам Нор уже почти умер. Добром же его напитывались казнители, трудившиеся во имя жизни многих и многих.

Горошины, полной невыспанных снов, не было.

А Солнце, непобедимое, сияло – шаг влево, шаг вправо, послушная скудная тень, но скрыться негде. Нам не было места в его блеске.

Copyright © июль 2002 – август 2003