Чтение онлайн

— Ашот, не пытайся говорить, — я положил руку на его плечо, чтобы успокоить. — Сейчас проверим, что работает, а что нет. Если ты меня слышишь и понимаешь, сожми мою руку.

Он сжал. Крепко, почти судорожно. В этом простом движении было все — отчаяние, надежда, мольба.

— Отлично. А теперь покажи мне язык.

Ашот с трудом, но выполнил просьбу. Язык слегка девировал влево.

Язык отклоняется влево. Значит, есть парез подъязычного нерва слева. Поражение на уровне ствола мозга или периферическое? Нужно проверить дальше.

— Хорошо. Теперь закрой глаза.

Закрыл без проблем. Лицевые нервы (верхняя ветвь) интактны. Это хорошо.

— А теперь подмигни правым глазом. Только правым.

Выполнил. Отлично. Команды понимает, дифференцирует.

— Левым.

Тоже получилось.

— Ну и скукотища! — раздался в моей голове недовольный голос Фырка. — Моргать, язык показывать… Двуногий, может, уже к делу перейдем? Спроси его, кто его так отделал!

— Не мешай, — мысленно осадил я его. — Я собираю данные. Без точного диагноза допрос не имеет смысла.

Я, получив первичные данные, готовился перейти к следующему, более сложному этапу осмотра. У меня уже была предварительная гипотеза о локализации поражения.

Шаповалов молча наблюдал, пораженный методичностью и глубиной моей работы.

Так. Центр Вернике цел.

Понимание речи сохранено полностью. Он выполняет сложные, дифференцированные команды. Черепные нервы, отвечающие за движение глаз, мимику, в норме, кроме легкого пареза подъязычного слева.

Проблема не в аппарате, проблема выше — в процессоре.

— Попробуй произнести свое имя, — попросил я мягко, хотя уже знал, каким будет результат.

Лицо Ашота исказилось от чудовищного напряжения.

Губы беззвучно задвигались, формируя слоги, но то, что вырвалось из его горла, было похоже на отчаянное, бессильное мычание. В его глазах появились слезы — слезы ярости и бессилия сильного мужчины, запертого в собственном теле.

Окончательный диагноз — классическая моторная афазия Брока. Центр речи в левой лобной доле поврежден, но не уничтожен полностью. Ишемия, сдавление… но не некроз. Есть шансы на восстановление. Хорошие шансы.

Сейчас главное — не дать ему утонуть в отчаянии. Страх и депрессия — главные враги реабилитации.

— Ашот, слушай меня внимательно, — я взял его за обе руки, устанавливая прочный физический контакт. — Это называется афазия. Моторная афазия. Ты все понимаешь, но не можешь говорить. Это последствие травмы головы. Но — и это самое важное — это не навсегда.

Он смотрел на меня с отчаянием, не веря.

— Твой мозг — невероятно сложная и мощная штука. Он способен восстанавливаться. Это называется нейропластичность. Здоровые участки могут взять на себя функцию поврежденных. Мы будем работать каждый день. Логопед, специальная физиотерапия, медикаменты. Речь вернется. Может, не полностью и не сразу, но вернется. Я видел людей в гораздо худшем состоянии, которые снова заговорили.

Он смотрел на меня, и в его глазах отчаяние боролось с робкой, последней надеждой.

Шаповалов за моей спиной тихо хмыкнул. Видимо не привык к таким неожиданным сеансам психотерапии. Я понимал, что сейчас дал Ашоту самое важное лекарство, которое не найти ни в одной аптеке.

Сейчас, пока он на пике воли, пока надежда борется с отчаянием, нужно получить информацию. Полиции он ничего сказать не сможет. Но мне — сможет.

— А пока нам не нужны слова для общения, — сказал я, крепче сжимая его руку. — Система простая: если твой ответ «да» — сожми мою руку один раз. Если «нет» — два раза. Понял?

Одно уверенное сжатие.

— Отлично. Теперь вопросы. Это было ограбление?

Два коротких, резких сжатия — нет. Так и думал. Исключаем простую уголовщину.

— Это было из-за долгов?

Одно твердое сжатие — да.

— Это были люди Мкртчяна?

Рука Ашота сжала мою с такой силой, что я услышал, как хрустнули мои собственные кости. Это было не просто сжатие. Это был один долгий, яростный, судорожный спазм чистой ненависти. Его глаза, до этого полные отчаяния, вспыхнули огнем.

— Ого! — мысленно прокомментировал Фырк. — Кажется, это однозначное «да»! Он тебе сейчас руку сломает!

— Ты знаешь кого-то из нападавших в лицо? Можешь опознать?

Еще одно уверенное, сильное сжатие. Отлично. У нас есть свидетель, способный дать показания.

— Их было больше трех?

Одно сжатие.

— Больше пяти?

Два сжатия.

Значит, от трех до пяти. Соберем максимум информации для Громова.

— Они использовали оружие?

Одно сжатие.

Я получил все, что нужно. Более чем достаточно. Теперь у Громова будет, с чем работать. И у меня тоже.

— Спасибо, друг, — я успокаивающе похлопал его по руке. — Я все понял. Мы их достанем.

Ашот закрыл глаза, измученный, но с тенью удовлетворения на лице. Справедливость начала свой путь.

В палату ворвалась запыхавшаяся медсестра:

— Господин лекарь Разумовский! Там Мкртчяну резко стало хуже! Приступ какой-то! Срочно требуют!

При имени Мкртчяна глаза Ашота наполнились таким первобытным ужасом и ненавистью, что медсестра инстинктивно отступила на шаг.

— Спокойно, друг, — я сжал его руку. — Твоего обидчика тоже настигла беда. Он при смерти. Но я его вылечу.

Ашот дернулся, его глаза расширились от возмущения. Он замычал, пытаясь вырвать руку и что-то сказать.

— Опаньки! — мысленно прокомментировал Фырк. — Кажется, твой друг не в восторге от идеи спасать своего палача! Кто бы мог подумать!

Черт. Я должен ему объяснить. Сейчас. Иначе он решит, что я его предал.

— Я знаю, что ты чувствуешь. Но послушай — я вылечу его не из благородства. Я вылечу его, чтобы он встал перед тобой на колени и молил о прощении. Чтобы он лично возместил весь ущерб. Чтобы он публично признал свою вину. Мертвый он тебе не поможет. Мертвый просто исчезнет. А живой — заплатит по полной. Доверься мне.