Чтение онлайн

— А угрюмую дочку продвижного чинуши — не хотите? — мигом встрепенулся ушасто-усатый.

— Это как же?

— Да все — на предмет безумной, деловой любви! Гнушаться не рекомендую. Честно говорю. Вы ей — законный обильный приплод, папаша весь в соплях от счастья, ну, а там уж левака — как захотите, только тихо. Главное, чтоб по закону — для общественности — было. Тут к вам все и приплывет.

— Самая жизнь! — вмешался бородатый. — И сомнений никаких! Ловить надо сразу. Это ведь пока вас печатают — вы на коне. А бросят печатать — что тогда? Никто ведь, понимаете, не застрахован… Вот тут-то семейные связи и нужны! Я этот экспонат отлично знаю. Фатера, карьера, шальной мамашин экстерьер, да и подружек разных непорочных — тьма!.. А о похвальных всяких колпаках и говорить нет смысла — будут, только успевай хватать… Могу и с тетушкой свести — так, между прочим… Член семьи, а в целом — ничего!.. Но это уж — с кем раньше захотите… Ну так что?

Взгляд бородатого пылал надеждой…

— М-да, хорошо бы… — вздохнул, задумываясь, Крамугас. — Действительно — не по-людски: один все да один… Не то чтоб скучно, но… А что, страшна?

— Кто именно?

— Ну, дочка!

— Как бы вам сказать… Не без того, — разом замялись сваты. Видно, среди их деяний это был всегдашний камень преткновенья. — Впрочем, разве лишь от внешности зависит наша жизнь?! О чем, по сути, спор?! Вам теперь партия достойная нужна! И — повторяем: есть мамаша, тетка и подружки…

— Вы еще папашку позабыли! — хмыкнул Крамугас. — Нет, я шучу, конечно! С детства юмор прививали… Что вы испугались?.. Ладно, я подумаю. Надеюсь, не горит? — он отчего-то ощутил смертельную тоску и раздражение. А тут еще припомнилась вдруг беззаботная редакторская секретарша… Ах, все к одному! — Не знаю, право, — он трагически вздохнул, — возможно, мне и рановато…

— Ну вот, здрасьте! По новому кругу… Это почему же? Я в смятенье…Мы ведь, кажется, уже договорились!..

— В принципе! Но я покуда ничего не обещал. Не говорил ни «да», ни «нет». И не пытайтесь подловить меня!

— Ну, здрасьте!.. — повторили сваты. — Да от сытой и красивой жизни — кто же нынче отрекается?!

— Я жизнь красивую люблю, не буду спорить, — несколько побито отозвался Крамугас. — Красивую, и сытую, и очень независимую жизнь… Я к ней давно стремился. Но… через жуть — да к красоте?!. Нет, вероятно, не дорос… Вот — малость пообвыкну здесь, еще кой-чего полезногоподнапишу, кому надо глаза помозолю — вот тогда и в житейский размах можно будет идти. И по казенному закону, и с приватным леваком… Вам, разумеется, спасибо. Но… Душа не то что не лежит…

— Жаль, — приуныл тотчас бородатый. — Экземпляр-то ведь первостатейный! Только не пристроишь никуда… Она, бедняжка, извелась вся: тактоскует! О!..

— Ну, пусть утопится! — брякнул наобум Крамугас.

Он уж и не знал, как наконец избавиться от эдаких настырных сватов.

На какое-то время все кругом напряженно замолчали, с пугливым почтением уставясь на Крамугаса.

— А что, — окрыленно пробормотал вдруг ушасто-усатый, — это, знаете, идея! Да! Я так ее папаше и скажу: мол, Крамугас считает… Или… нет, я прямо дочке передам. Пускай порадуется бедное дитя!..

Тут завыли динамики под самым потолком, возвещая: «В зал всем, в зал!»,и великосветская отборная толпа с гиканьем рванулась в широко распахнутые двери.

Слегка замешкавшийся Крамугас был мгновенно подхвачен, увлечен и без промедленья водружен на одно из пустых кресел для Почетных Почитаемых.

Президиум был обширен, монолитен и недвижим.

Внезапно Крамугасу в голову пришла нелепая идея: вот так этот президиум и странствует с планеты на планету — в полном составе, не распадаясь, как кусок гранита, как кирпич, которым на время заседания заполняют соответствующую пустоту в зале, а после вынимают и везут дальше, везут…

А могут ненароком где-нибудь и позабыть… Тогда — срочно вырубят, немедля выдолбят из подходящего материала новый, и опять же — в путь, за дело!..

Крамугас поежился: ох, не хотел бы он попасть в такую теплую компанию надолго и — всерьез! Ох, не хотелось бы!..

А ведь теперь это вполне, вполне возможно. Ежели и дальше — так…

По залу пробежал приятственный на слух шумок, и тотчас первые ряды — а следом, без задержки, и другие — взорвались слаженными, хорошо отрепетированными аплодисментами.

На пышную высокую трибуну, тяжко отдуваясь и приветственно кивая залу, взгромоздился Председатель — стриженный под жесткий бобрик, в затемненных выпуклых очках-консервах в костяной оправе, с устрашающе-лиловой и носатой мордой, на сторонний, непредвзятый взгляд — болван болваном, но в действительности, надо думать, редкостно-непроходимого ума, коль скоро Председателем избрали…

Не глядя в зал, он оглушительно высморкался в клетчатый, с кустистой бахромой платок, набычился и скорбно зашелестел в микрофон исписанной бумагой.

Потом, сосредоточившись, притих.

— Друзья! Коллеги! И другие! — торжественно грянул Председатель, поднося текст к самому носу и воздевая над головой толстый указательный палец с четырьмя перстнями. — Мы… это вот… вступаем в год замечательных свершений лично жителей Цирцеи-28. Мы говорим «нет!» любой агрессии, в результате чего ее и в самом деле — нет. Кольцо врагов разжалось. И пусть хоть кто-то возразит — тогда мы всем покажем… это… Стало быть, определились. Наша отчетливая миролюбивая политика и ваше такое же отчетливое миролюбивое согласие с ней, систематически подтверждаемые справедливыми и вполне закономерными конфликтами на Саве-Драве, не являются секретом и не представляют опасности ни для кого, кроме наших врагов, известных всему миру, врагов, от которых мы давно и, как показывает практика, цивилизованно отмежевались. К тому же мы досрочно, м-да… успешно и повсюду выполнили или погасили под залог наш… э-э… внутре… интернациональный, как было замечено, э-мнэ… должок. У великой державы и долги великие. Позвольте вас, есть мнение, поздравить с этим. Рады все.

Вновь, как и поначалу, из первых рядов ударили слаженные аплодисменты, однако в этот самый миг случилось нечто, абсолютно непредвиденное.

Сопровождаемые запретительными воплями Автоматических Блюстителей Принципов, каковые, в силу своего служебного положения, оставались все время снаружи, в зал гуськом ввалились десять мужчин среднего возраста, среднего роста, средней упитанности, со средней выразительностью умственного развития на совершенно заурядных лицах.

Вошедшие неторопливо подошли к трибуне, выстроились в плотную шеренгу, делая чеканное равненье то направо, то налево, и хором объявили: