Ледоход
Шрифт:
– Сиди тут... Ни хлеба, ни денег... У людей - радость, а мы... Жадностям служим, как собаки всё одно...
Осип, не отводя глаз от реки и, видимо, думая о чем-то другом, говорит, словно сквозь сон:
– Тут вовсе не жадности, а - надобности! Быки-ледорезы - .для чего? Охранять ото льда баржи и все такое. Лед - глупый, он навалится на караван, и - прощай имущество...
– А - наплевать... наше оно, что ли?
– Толкуй с дураком...
– Чинили бы раньше...
Солдат скорчил лицо в страшную гримасу и крикнул:
– Цыц, мордва народская!
– Встала,- повторил Осип.- М-да...
На караване орали матросы, а с реки веяло холодом и злою, подстерегающей тишиной. Узор вешек, раскинутый по льду, изменился, и всё казалось измененным, полным напряженного ожидания.
Кто-то из молодых парней спросил, тихонько и робко:
– Дядя Осип - как же?
– Чего?
– дремотно отозвался он.
– Так нам и сидеть тут?
Боев, явно издеваясь, гнусаво заговорил:
– Отлучил господь вас, ёрников, от святого праздника своего, что-о?
Солдат поддержал товарища - вытянул руку с трубкой к реке и, посмеиваясь, бормотал:
– Охота в город? Идите! И лед пойдет. Авось утоп-нете, а то - в полицию возьмут... на праздник-то - хорошо!..
– Это совсем верно,- сказал Мокей.
Солнце спряталось, река потемнела, а город стало видно ясней молодежь уставилась на него сердитыми и грустными глазами и замолчала, замерла.
Мне было скучно и тяжко, как всегда бывает, когда видишь, что все вокруг тебя думают разно и нет единого желания, которое могло бы связать людей в целостную, упрямую силу. Хотелось уйти от них и шагать по льду одному.
Осип, точно вдруг проснувшись, встал на ноги, снял шапку и, перекрестясь на город, сказал очень просто, спокойно и властно:
– Ну-кось, ребята, айда с богом...
– В город?
– воскликнул Сашок, вскакивая.
Солдат, не двигаясь, уверенно заявил:
– Потонем!
– Тогда - оставайся.
И, оглянув всех, Осип крикнул:
– Ну, шевелись, живо!
Все поднялись, сбились в кучу; Боев, поправляя инструменты в пещере, заныл:
– Сказано - иди, стало быть - надо идти! Кем приказано - того и ответ...
Осип словно помолодел, окреп: хитровато-ласковое выражение его розового лица слиняло, глаза потемнели, глядя строго, деловито; ленивая, развалистая походка тоже исчезла - он шагал твердо, уверенно.
– Каждый бери по доске и держи ее поперек себя - в случае - не дай бог - провалится кто,- концы доски на лед лягут - поддержка! И трещины переходить... Веревка - есть? Народец, дай-кось мне ватерпас... Готовы? Ну - я вперед, а за мной - кто всех тяжеле? Ты, солдат! Потом - Мокей, мордвин, Боев, Мишук, Сашок,- Максимыч всех легче, он позади... Сымай шапки, молись богородице! Вот и солнышко-батюшко встречу нам...
Дружно обнажились лохматые, седые и русые головы, солнце глянуло на них сквозь тонкое белое облачко и спряталось, точно не желая возбуждать надежд.
– Айда!
– сухо, новым голосом сказал Осип.- С богом! Глядите на ноги мне. Не напирай в спину, держись друг ко другу не ближе сажня, а чем дале то и лучше! Пошел, детки!
Сунув шапку за пазуху, держа в руке ватерпас, Осип, как-то осторожно и ласково шаркая ногами, сошел на лед и тотчас, за спиной у него, на берегу, раздался отчаянный крик:
– Ку-уда, бараны, ма-а...
– Шагай, не оглядывайсь!
– звонко командовал вожатый.
– Наза-ад, дьяво-олы...
– Айда, ребята, бога помня! В гости на праздник он нас не позовет...
Свистел полицейский свисток, а солдат громко ворчал:
– Во-от, ерои, так вашу... Затеяли дело! Теперь депеша будет дана тому берегу в полицию... Коли не утоп-нем - в часть, клопам нас... Я на себя ответ не беру...
Бодрый голос Осипа вел людей за собою, точно на веревке:
– Гляди под ноги зорче!..
Шли наискось, против течения, и мне, заднему, хорошо видно было, как маленький аккуратный Осип, с белой, точно у зайца, головою, ловко скользит по льду, почти не поднимая ног. За ним, гуськом, как бы нанизанные на невидимую нить, тянутся, покачиваясь, шесть темных фигур, иногда рядом с ними явятся тени их, лягут под ноги им и стелются по льду. Головы опущены, точно люди идут с горы и боятся упасть, оступившись.
Сзади кричат всё гуще - видимо, сбежался народ большою толпой, слов уже нельзя разобрать, слышен только неприятный гул.
Это осторожное шествие становится для меня механической, скучной работой; я привык ходить быстро и теперь погружаюсь в то полусонное настроение, когда душа как бы пустеет, перестаешь думать о себе, уходишь от себя и в то же время всё видишь особенно четко, слышишь особенно ясно. Под ногами синевато-серый, свинцовый лед. изъеденный водою, его рассеянный блеск ослепляет глаза. Кое-где лед лопнул, выгорбился, истерт движением в мелкие куски, лежит кучами, ноздреватый, как пемза, и острый, как битое стекло. Синие трещины, холодно улыбаясь, ловят ногу. Шлепают широкие подошвы, надоедно звучат голоса Боева и солдата,- оба они - как две дудочки в одних устах.
– Я ответа не беру...
– Конешно, и я...
– Одному дозволено распоряжаться, а другой, может, в тыщу разов умнее...
– Разве умом живут у нас? У нас - глоткой живут все...
Осип заткнул полы полушубка за пояс, его ноги, в серых штанах солдатского сукна, шагают легко и гибко, точно пружины. Идет он так, как будто перед ним все время вертится кто-то, видимый только ему, вертится и мешает идти прямо, кратчайшим путем, а Осип борется с ним, стараясь обойти его, ускользнуть, подается вправо и влево, иногда круто повертывает назад и так всё время танцует, описывая по льду петли и полукружия. Голос его звучит немолчно, певуче, и очень приятно слышать, как хорошо сливается он со звоном колоколов...