Лашарела
Шрифт:
Лодка стрелой понеслась к берегу.
С берега доносились восторженные крики:
— Да здравствует наследник престола!
— Да здравствует царевич!
Радостно забилось сердце у Лаши. Не дожидаясь, пока лодка причалит, он спрыгнул на берег.
Гонец упал перед ним на колени и возвестил о рождении наследника престола.
Царь вскочил на поданного ему коня и поскакал в Гелата.
Эристави и князья поздравили царя сдержанно, стараясь не произносить слов «наследник престола». Крестьяне же, мелкие азнаури, купцы и ремесленники высыпали на сельские большаки и городские улицы и приветствовали царя громкими криками: «Да здравствует наследник престола!»
Лаша на цыпочках прошел в опочивальню Лилэ. Она не спала и, заслышав его шаги, приподнялась на ложе. Счастливая улыбка осветила ее лицо. Глаза, губы, ресницы и маленькие ямочки на щеках, каждая черточка на ее лице улыбалась. В улыбке этой трепетало что-то новое, что придавало ее лицу и взгляду необычайную мягкость и нежность. Это новое было чувство материнства, которое наполняло радостью не только ее тело, но и разум, окутывало ее сознание розовым туманом и пьянило ее.
На мгновение ее глаза встретились с глазами Лаши, и она увидела в них такое же счастье. Она склонила голову, указывая на младенца.
Лаша осторожно приблизился. Нежно, почти не касаясь, поцеловал Лилэ, а потом наклонился к новорожденному.
Лилэ приподнялась на локтях и с гордостью откинула покрывало с личика ребенка. Туго запеленатый в алую ткань, он вдруг сморщился и заплакал.
— Он очень похож на тебя! — шепотом произнесла Лилэ с радостной улыбкой и прильнула к груди Лаши.
— Нет, на тебя! Глаза твои — черные, продолговатые, — сказал Лаша, пристально вглядываясь в личико младенца, у которого глаза были пока еще неопределенного цвета и формы.
— Лаша, а ты подумал, как мы его назовем?
— Нет еще… Какое же имя ему дать? — проговорил Георгий. Он задумался, перебирая в памяти разные имена.
— Дадим ему имя твоего великого пращура. Дай бог нашему сыну ту же силу и мужество в управлении страной, какими был отмечен Давид Строитель! — произнесла вслух Лилэ, думая про себя о своем погибшем отце, которого тоже звали Давидом.
— Ты хорошо придумала! Назовем его Давидом! — согласился Лаша, наклонился над колыбелью и нежно притронулся губами к темному пушку на головке младенца.
Один за другим потянулись знатные князья Западной Грузии поздравить царя с рождением сына. Сдержанно, неторопливо, взвешивая каждое слово, каждый жест, подносили они дары. Царь подмечал все: он видел, что эристави не разделяют его радости по поводу рождения наследника престола, но еще больше беспокоило его молчание Тбилиси. Первое известие о радостном событии отправил в столицу Маргвели, аргветский эристави. Затем царь несколько раз сам посылал гонцов. Ежедневно прибывали из Тбилиси гонцы с деловыми посланиями о государственных делах, требующих решения царя; атабек и визири сообщали об уйме важных и неважных происшествий, но о столь знаменательном событии, как рождение у царя первенца, они не обмолвились ни словом.
Опьяненный счастьем, царь сначала не обращал особого внимания на холодное отношение вельмож и придворных к рождению наследника. У него был такой уважительный повод для пиров! Произносились бесчисленные здравицы с пожеланиями блестящего будущего маленькому Давиду, пелись застольные песни, в его честь поэты слагали стихи. За кутежами следовали игры и скачки, охота и прогулки. И снова жизнь государя потекла по прежнему беспечальному и беззаботному руслу.
По обычаю воспитание царевича должен был взять на себя атабек.
Между тем Мхаргрдзели не испытывал особой любви к самому царю, а воспитание незаконного царского сына и вовсе не входило в его расчеты.
Появление младенца угрожало всем планам атабека. И он не только не хотел допустить признания сына Лаши наследником престола, но и прилагал все усилия к тому, чтобы поставить вне закона, вне церкви и его мать. Он уговаривал дарбази изгнать наложницу из дворца, подсылал тайком к Мигриаули людей и подстрекал его к решительным действиям против царя разрушителя семьи.
Рождение сына заставило Лилэ снова задуматься о себе. Если до сих пор только любовь царя приносила ей счастье, то теперь, когда она стала матерью, этого было недостаточно, нельзя ей было оставаться в прежнем положении. Признание прав наследника престола за сыном стало ее главной заботой. Этого можно было достигнуть лишь в том случае, если бы церковь ей разрешила сочетаться законным браком с царем. Все чаще ее мысли обращались к суровому, недоступному католикосу. А католикос и слышать не хотел о царской наложнице. С амвона всенародно предавал он проклятию «блудницу», подсылал к Лилэ духовников, уговаривавших ее сойти с дьявольской стези и вернуться к законному супругу, в противном случае ей грозили вечным адским пламенем.
Лаша пренебрежительно относился к католикосу и власти церкви. Но любовь подрезала крылья его гордости и вынудила искать защиты у кормчего церкви. Католикос ликовал, заранее представляя себе царя, преклонявшего перед ним колена. Он созвал чрезвычайный церковный собор и сообщил епископам и архиереям о своем решении. Он отрезал все пути к законному бракосочетанию царя с Лилэ. Чем упорнее царь стремился узаконить свою связь, тем упрямее и непреклоннее становился католикос, действовавший в согласии с Иванэ Мхаргрдзеди и другими тайными и явными недругами и недоброжелателями Лаши. Первая же попытка царя обвенчаться с любимой натолкнулась на непреодолимое сопротивление. Однако Лаша не придал тогда этому особого значения.
После появления на свет маленького царевича стало невозможно пренебрегать законами и обычаями. А Лилэ все больше тревожила мысль, что ее первенец останется бесправным и не наследует трона.
В свои тревоги она посвятила жену аргветского эристави, и та сразу же принялась за дело.
Священник их дворцовой церкви не посмел открыто отказать ей в просьбе обвенчать царя и обещал испросить разрешения у кутаисского епископа.
Супруги аргветского и рачинского эристави прибыли с богатыми дарами к кутаисскому епископу.