Чтение онлайн

Она села в кресло.

— Сапожки снимете?

Она посмотрела на Таню и не поняла, что та ей говорила.

— Сапожки, позвольте снять? Чай устали. Так долго сегодня.

— Ах да… — она протянула Тане ногу. — Это ужасно, Таня… удар?

— Пишут: оправляются. Помните, у полковника Томсона был удар. Совсем оправились. Ничего и не осталось.

— Нет… я не о том. Почему был удар?..

— Года их, барыня, не малые… Может, какая неприятность была?

К подошве сапога пристал мох, и Таня снимала его.

— В лесу ездили?

Валентина Петровна вздрогнула и со страхом и мольбою посмотрела на Таню. Ей показалось, что Таня проникла в ее секрет и знает все.

— В леcy теперь, должно, ужасно как хорошо!

— Оставьте меня, Таня!

Горничная взяла сапоги и амазонку и вышла из спальни. Диди, так и не дождавшаяся ласки, свернулась клубком на кресле и заснула. Валентина Петровна опустилась на ковер подле собаки и ласкала ее, прислушиваясь к нежному ворчанию, точно воркованию, левретки.

"Мох на сапоге… Тот мох"… — она вздрогнула. — "Измена мужу… Развод… самоубийство… Как я… опять… приму его здесь?..

Она со страхом посмотрела на раскрытую постель и вздрогнула.

"Этого не может быть… Этого никогда не будет"…

Она не осуждала Портоса. Она себя казнила и в болезни отца видела наказание за грех.

— Я не могу… — вслух сказала она. Ловила мысль, зародившуюся в ней. И не могла поймать. Посмотрела на телеграфный бланк, лежавший на столике.

— Надо ехать… Что же, поеду… Буду ходить за папочкой… А потом? Когда-нибудь надо вернуться?.. Он пишет, чтобы я приехала в Энск… В гостинице… В одном номере?

Эта телеграмма ее спасала. Она давала отсрочку.

"Время… Время научит… Время покажет"…

Листочек мха лежал на ковре. Она подняла его.

"Как это все… само случилось. Ведь, когда она ехала по лесу, когда прыгала канаву… Как легко она ее взяла!.. Она не думала об этом?.. О! как далеко она была от этого! Вдали играл оркестр. Так славно пахло смолистою хвоей. И было тихо. За этот миг — всю жизнь? Полно?.. А Божие милосердие"?..

Она щекотала мягкую шею собаки, покрытую шелковистою шерстью и слушала ее бормотание во сне.

— Что ты там говоришь такое, Диди? Что рассказываешь? — сказала она.

Вдруг простая мысль пришла ей в голову. Вспомнилась пошлая фраза из какой-то немецкой оперетки, должно быть: — "еin mal — kеin mal" — было и не было… Считать — не бывшим. Это ошибка… Это грех… Ну и замолю свой грех… Покаюсь. Кто без греха?.. Споткнулась… упала и встану… Ах, Портос, Портос!.. Все вы, мужчины, так легко на это смотрите… а нам…. нести крест… и лгать… всю жизнь!..

Она с отвращением посмотрела на постель. Ей страшным казалось теперь лечь в нее. Она сняла с нее одеело, закуталась в него и села в кресле. Так просидела она долго, ни о чем не думая, в какой-то тихой дреме, в приятном телесном оцепенении. Таня заглянула к ней.

— Что же вы так-то, барыня, не ложитесь? Не идете кушать?

— Надо лечь?.. Хорошо, я лягу, Таня, — покорно сказала Валентина Петровна.

— Да вы не убивайтесь, барыня. Может быть, папаша уже и встали.

— Ты думаешь?

— Все от Господа… Все проходит.

Валентина Петровна приподняла голову.

— Что ты говоришь, Таня… Как — все проходит?

— Да так… И болезнь, и горе, и радость — все пройдет у Господа. Все позабудется.

— Если бы так, Таня!..

— Да так оно и будет.

— Ну, спасибо, Таня.

— Что же, так не кушамши, и заснете?

— Мне не хочется есть, Таня.

Таня закутывала Валентину Петровну в одеяло, и она отдавалась ее ласке, как больной ребенок.

— Собаку взять прикажете?

— Оставь ее, Таня, пусть спит здесь.

— Прикажете погасить электричество?

— Да, погаси, Таня.

Когда стало темно и Таня вышла, — Валентина Петровна заплакала. Она сама не знала, о чем она плакала. О папочке ли, у которого был удар, о своей ли измене и грехе, о том ли, что это никогда не повторится: — этот прыжок Фортинбраса, мягкий мох и это… что это было?.. Счастье?..

Так, с мыслью о счастьи, она и заснула. Был тих, глубок и покоен ее сон.

Утром она поспешно собралась и, никого не предупредив, никому не послав телеграммы, одна, оставив Диди, Топи и квартиру на попечение Тани, помчалась в Захолустный Штаб.

Этот год… Если был Господь — наложил Он наказующую руку на Русскую землю. За охлаждение к веpе, за равнодушие к пролитой христианской крови послал Он великий зной на Россию, а с ним целый ряд бедствий. Незаметно приходили они. Не пророки отмечали их, но полицейские протоколы и репортерские заметки в газетах. Был далек Господь от людей и не чувствовали они Его тяжелой, взыскующей десницы.

Сухое лето. Над Петербургом седая хмарь далеких лесных пожаров. За Ириновской дорогой горели леca. Раскаленные торцы дышали смолой, вязок был асфальт, и в комнатах даже с открытыми окнами стояла нестерпимая духота.

На юге засуха грозила урожаю. Ржаные поля полегли, перепутались колосьями. Душный воздух был мутен, и в полдень можно было смотреть на солнце. Красным, точно кровью налитым шаром висело оно в дрожащем сухом мареве. Деревни горели, и едкий дым пожаров на много верст тянулся над полями. В степи, на толоках, пересохли лужины, где поили скот, и на их меcте осталась серая земля, сколупанная скотскими ногами и покрытая глянцевитым солонцоватым налетом. Печально топтались вокруг засыхающих полей крестные ходы. Недвижно висели старые хоругви, и маленькая кучка, — больше баб и детей, — жалась вокруг.