Лапти
Шрифт:
Наступил черед взрослым. Сатаров залез на телегу, рядом с ним стал Семин Иван. У Сатарова лист бумаги, исписанный мелко-мелко. Сначала он обвел собравшихся торжествующим взглядом, как именинник, затем немного откашлялся, чуть усмехнулся и уже громко, как всегда читал либо газеты, либо рассказы, принялся:
— «Премии 1-й категории колхозникам «Левин Дол»:
Машиноведу, старшему кузнецу, Дерину Илье за своевременную починку и подготовку к севу, жнитву и молотьбе сельскохозяйственного инвентаря, за сохрану его, за ударничество и кровную преданность колхозу.
Полеводу Сотину Ефиму за умелую расстановку сил, за поднятие дисциплины на полях и токах.
Бригадиру Чувалову Федору за умелый подход к людям, ударничество и вовлечение в колхоз к весеннему севу пятнадцати домохозяев.
Групповоду Копылову Афанасию за примерную работу всей группы в целом, так и его личную.
Колхозникам, работавшим в молодежной бригаде, Крепкозубкину Василию и Бусову Егору за старательную работу и любовь к колхозной собственности.
Колхознику Малышеву Науму — невзирая на преклонный возраст, он не пропустил ни одного дня и своим примером был укором для тех, кои ссылались на старость или на болезнь, — этим передовым колхозным людям объявить от лица советской власти благодарность, занести на красную доску и в качестве премии выдать: по паре ботинок, по три метра бельевого и по два брючного, по куску мыла, курящим — по три осьмушки табаку».
Над такими характеристиками Сатаров сидел вчера до вторых петухов.
— Подарки принимайте лично, — огласил Семин.
Но лично подошли только Афонька да старик Малышев. Остальные посылали жен или детей. Когда роздали, кто-то спросил:
— Это все?
Но на место Сатарова забрался Крепкозубкин Василий. В руках у него тоже была грамота.
Снял картуз, бросил на телегу, надел очки и, далеко отставив грамоту, принялся вычитывать:
«Премии 2-й категории колхозникам «Левин Дол»:
Заведующему мельницей Гущину Семену за добросовестную работу, любовь к колхозной собственности, преданность и охрану имущества.
Решетову Даниле за упорную борьбу в бригаде бывшего третьего общества против вредителей и лодырей. За дисциплину и личный пример в работе.
Бригадиру первой бригады Прокошину Якову за умелое руководство и личный пример.
Счетоводу Сатарову Александру за правильное ведение счетных дел, своевременное занесение записей в книжки, за преданность колхозу и агитацию.
Колхознику Лутовкину Мирону за ударничество и любовь к колхозной собственности.
Плотнику Лукашину Петру, шорнику Николаеву Егору за старательную, не считаясь с временем, работу по починке инвентаря и сбруи.
Кузнецам Дерину Василию и Сутулину Архипу за прилежность, изобретательность и сноровку в работе колхозной кузницы, — всем им объявить благодарность от советской власти, занести на красную доску и в качестве премии выдать по три метра бельевого, по два брючного, по куску стирального мыла, курящим — по две осьмухи табаку, а кто нюхает — заменить таковым».
При последних словах пробежал смех. Дяде Мирону, получавшему подарки, кто-то крикнул:
— Нюхнем?
— Я тебе нюхну!
Кузнец Архип был выпивши. Когда выкликнули его фамилию, он принялся толкаться.
— Слышите, какую оценку Архипу дали? Эй, кто там впереди, прочисть путь! Вася, погоди Архипа. Вася, Архип сам возьмет. Во-от как работать надо. Кто тут лодырь, сторонись!
Ему весело кричали:
— Спляши, Архип, за подарок!
Не дожидаясь, когда он доберется к столу, Иван Семин передал ему подарок через людей. Но Архип, взяв подарок, все-таки пробрался к столу и, обратившись к Вязалову, спросил:
— Аль сплясать?
Вязалов засмеялся.
Кузнец отошел к привязи и возле колоды неуклюже пустился в пляс. Пакет у него развязался, под ноги упали две осьмушки табаку. Подошла жена, подобрала табак, взяла узелок и повела веселого кузнеца домой.
Кто-то крикнул из женщин:
— Это что же такое: все мужикам да мужикам! А бабам где?
— Эй, Прасковья, Дарья, что молчите?
Но следующая очередь как раз и была им. Вязалов передал Розе Соломоновне список. Она, волнуясь, подошла к телеге, выкрикнула:
— «Колхозницам-женщинам!»
— На телегу влезай!
Пыталась забраться сама, но платье было узкое. Тогда Сотин бережно поднял ее и при общем смехе поставил на телегу. Ему предостерегающе заметили:
— Дядя Ефим, старуха бороду выдерет.
— «Товарищам женщинам», — повторила уже громче Роза Соломоновна, и краска залила ее лицо. Стояла она полусогнувшись, будто готовилась спрыгнуть с телеги.
— Веселей читай! — крикнули ей.
— «Бригадиру второй бригады Сорокиной Прасковье…»
— Ага! — перебили радостные восклицания женщин. — Наша взяла!
— «Групповоду пятой группы Столяровой Дарье…»
— И Дашка. Ух, пошли бабы.
— «…за проведение соревнования во время полки яровых, вязки овса и молотьбы гороха, за личный пример в работе и за агитацию женщин в колхозе вынести благодарность от советской власти, вписать на красную доску и выдать премию по паре женских ботинок с калошами, по шести метров бельевой материи, по два куска мыла — стиральное и туалетное».
— Здорово!
— «Ударницам Сатаровой Ольге, Плошкиной Устинье…»
— Усте?
— «… Осколковой Любови, а также Сурковой Афанасии за их примерную работу числить кандидатами на красную доску и выдать премию по паре обуви и по четыре метра бельевой материи».
Каждое имя женщины вызывало радостные выкрики. Особенно когда выкликнули бабушку Акулину.
— «Колхозницу Глазову Акулину, групповода старушечьей группы, за хорошую работу по крутке поясков, за старание и прилежность, несмотря на преклонный возраст, занести на красную доску и выдать премию: четыре метра материи, головной платок, стирального мыла, две осьмушки нюхательного табаку».