Чтение онлайн

— Господи, вот грех-то, — проговорила Алена, заглядывая в бумагу.

— Да, баба, дело дрянь, — усмехнулся Никанор, засовывая бумажку в карман.

Встали ребятишки, умылись и тоже уселись за стол.

— Ты что же сама не садишься? — обратился к жене, которая места себе не находила.

— Я уж после.

Встретив в совете Алексея, Никанор показал ему бумажку.

— О папе римском? У нас уже есть!

— Паники не будет? — спросил Никанор.

— Видишь ли, пока папа еще под Киевом, нам беспокоиться нечего. А тебе поручение от совета; сходи-ка к Юхе, высели ее из дома.

В это время вошла Минодора. Оглядевшись, решительно заявила:

— Скажите Пашке, ни в кухарки, ни в колхоз не пойду. Слава богу, вовремя опомнилась.

— Бумажку, что ль, получила?

— Ка-кую?

— О папе римском?

Минодора и рот раскрыла. В недоумении глядела то на Алексея, то на секретаря сельсовета.

— Ну, вот что, — сказал Алексей, — в колхоз мы тебя приняли жалеючи. Только радости нам от тебя, видать, будет не много. Иди домой, на твое место десять баб охотятся.

Минодора не уходила. Думала, что ее опять, как и раньше, будут уговаривать, а оказалось вон как! Иди! Хотела что-то сказать Алексею, но тот прошел мимо, даже не взглянул. Постояв в нерешительности, вышла.

Юха с сестренкой пропалывали помидоры. Никанор позвал ее в избу. На кровати лежала старуха, на лавке сидела Аниська, расчесывая волосы. Никанор прямо заявил Юхе:

— По решению совета вы должны перебраться отсюда в свою прежнюю избу. Тут будут ясли.

Ничуть не удивившись, Юха ответила:

— Из этого дома, поколь жива, никуда не пойду.

— Кроме того, — продолжал Никанор, — очисти двор, захвати кур. Огород оставляем за тобой.

— Сказала: не пойду — и не пойду.

— Старик дома?

— Он нам не родня.

— Знаю, у вас фамилия другая, Горбачевы. Так вот, Горбачева Варвара, если к вечеру не очистишь дом, выкинем на улицу.

— А право имеете? Я беднячка!

— Что ты беднячка, про то нам тоже известно.

— Куда мужика угнали? — сразу закричала Варюха.

— Об этом бандите речь не хочу вести.

— Может, я брюхата, — заплакала Варвара.

— Это дело меня не касается.

— На бедных набросились? — взвизгнула Юха. — У меня мать при смерти. Куда я с ней? Мамка, — обратилась к старухе, — что молчишь? Выселять нас пришли. Плачь, мамка. Аниська, — повернулась к глупой девке, — совет выгоняет нас. Опять пойдешь по чужим людям. Плачь, Анисьюшка.

И Юха завыла в голос. К ней сразу присоединились еще три голоса. Такого оборота дела Никанор не ожидал. Он глядел то на одну, то на другую. А на крик и на вой женских голосов с улицы к окну уже налипли ребятишки, потом стали подходить бабы. Скоро у избы образовалась толпа. Одни были довольны, что Юху выселяют, другие принялись ее защищать. Юха услышав, что ее кто-то защищает, распустила свои рыжие волосы, терла ими глаза и громко выкрикивала:

— Я беднячка! Права не имеете! Я в суд подам. Нате, нате! Терзайте меня в клочья! — и начала рвать на себе кофту.

Стараясь сдерживать себя, Никанор, насколько было возможно, спокойно заявил:

— Тебя, что же, придется арестовать?

— Арестуй, арестуй, — зачастила Юха. — Вместе с моим мужем в тюрьму посади!

К окну подошла Любаня, кивнула людям на Юху:

— Ишь расселась в кулацкой избе. Какая беднячка нашлась!

— А ты кто, сволочь? — сразу набросилась на нее Юха.

— Я колхозница, — ответила Любаня, — а вот кто ты, говорить тошно.

— Сама хвост посуши на заслоне, — метнулась Юха.

— А твой никогда и не просыхал, — ответила Любаня.

Скоро к окну подошла и Устя. Ругань она заслышала еще в самом конце улицы.

«Ну, теперь будет дело, — подумал Никанор, — как бы, черти, не подрались».

Хотя Устя знала, в чем дело, но притворилась незнающей. Оглядев баб, она спросила:

— Это что они схватились?

Ей охотно ответили. А Любаня, как только завидела свою подругу, смолкла. Поле брани она всегда охотно уступала Усте.

— Неужели она Любаню сволочью обозвала? — переспросила кого-то Устя.

— Ей-богу, обозвала, — подтвердили ей.

— Эта? — указала пальцем на Юху. Затем, смерив ее презрительным взглядом, звонко начала: — Эта потаскуха, шинкарка, сплетница? — Обратилась к бабам: — С каких же пор, бабыньки, наших колхозниц стали сволочами обзывать? И кто такую власть кулацким снохам дал?

Не давая выговорить Юхе ни слова, Устя по косточкам принялась разбирать ее. Она перечислила все: сколько раз ходила Юха в соседние села за покупкой водки, сколько наторговала денег, сколько добра отхватила у Лобачева. Походя упрекнула, что Юха выгнала мать из дому, а вот теперь нарочно взяла, чтобы совет не выселил из кулацкой избы. И Милка прихватила.

А народ все прибывал. Юха уже не ругалась. Она сидела спиной к бабам и, вздрагивая, плакала. Устя продолжала звенеть. Перечислив все, что вспомнила, обрушилась теперь на папу римского. И так разукрасила Пия Одиннадцатого, что все его белые ризы повергла в грязь, крест разнесла в щепки, а в кадило, чтобы затушить его, обещала нацедить такое, что бабы, услышав, сразу взорвались хохотом.

— А это что? — показала Устя бумажку. — Это папа Юхе письмо прислал, и она сама переписала и по окнам рассовала. Оба они с папой сплетники, оба стоят друг дружки.