Чтение онлайн

Эта мысль о неблагодарностишокировала Фэдора и показалась ему проявлением дурного тона. Она предполагала своего рода равенство, и хотя он об этом никогда не задумывался, ему казалось на основании рассуждений, которым его научила геометрия, что племянница сельского регента должна испытывать всяческое уважение к даме, занимающей такое положение, как его мать, независимо от того, оказывали ли ей какие-либо благодеяния или нет, а потому смешно выискивать в этом случае какую-то благодарность. Кроме того, у него не было ни малейшего желания выслушивать нескончаемые проповеди; но так как Ламьель повторила свое приказание, ему пришлось покориться, и он поехал.

Ламьель была вне себя от радости, когда оказалась одна и избавилась от вечных любезностей и комплиментов молодого герцога. Она начала с того, что купила себе пару деревянных башмаков и подхватила под руку экономку хозяйки гостиницы.

— Погуляем по полям, душечка Марта, — сказала она ей, — убежим подальше от этого несносного руанского бульвара, черт бы его подрал!

Марта, глядя на то, как она бродит по полям, выбирая тропинки, а иной раз сбивается с них, останавливаясь, чтобы насладиться своим счастьем, спросила:

— Что, не идет?

— А кто?

— Да тот кавалер, которого вы ищете.

— Боже меня упаси от кавалеров! Свобода мне дороже всего. А разве у вас не было любовника?

— Был, — ответила Марта, понизив голос.

— Ну, и что вы об этом скажете?

— Это чудесная вещь.

— А для меня нет ничего скучнее. Все расхваливают мне эту любовь, словно она величайшее счастье; во всех комедиях только и видишь людей, говорящих о своей любви; в трагедиях из-за любви даже убивают друг друга; а мне бы хотелось, чтобы мой любовник был моим рабом, — я прогнала бы его через четверть часа.

Марта прямо окаменела от изумления.

— И это говорите вы, сударыня, когда у вас такой прелестный возлюбленный? Кто-то недавно уверял хозяйку, что он вас прекрасно знает и что господин Миоссан похитил вас у другого любовника, который давал вам тысячу франков в месяц.

— Держу пари, что этот «кто-то» был коммивояжером.

— Представьте себе, да, сударыня! — сказала Марта, раскрывая от удивления глаза.

Ламьель рассмеялась.

— А не намекал ли этот коммивояжер, что он имел честь пользоваться моей благосклонностью?

— Увы, это так! — сказала Марта, потупившись.

Ламьель расхохоталась так, что чуть не задохнулась от смеха и должна была прислониться к соседнему дереву.

Когда они возвращались в Руан, ее узнали какие-то молодые люди, которые видели ее каждый вечер в театре, и сунули в руку Марте монету с двумя записочками, быстро набросанными карандашом. Она хотела было передать их Ламьель.

— Нет, лучше сохраните их, — отвечала та. — Вы их отдадите господину Миоссану, когда он вернется, и он вам тоже за них заплатит.

Когда должно было начаться представление, Ламьель на мгновение пожалела, что нет Фэдора, но потом воскликнула:

— Честное слово, поразмыслив хорошенько, не жалею! Лучше уж пропустить спектакль, чем видеть, как герцог идет со своим неизбежным букетом.

Затем она побежала к хозяйке гостиницы.

— Не пожелали бы вы, сударыня, пойти со мной в театр, если я возьму ложу?

Хозяйка сначала отказалась, но потом согласилась и послала за парикмахером.

«А во мне действительно сидит дух противоречия», — сказала себе Ламьель. У нее оставался еще комочек зелени падуба, и она разукрасила им левую щеку.

Но ложа помещалась на сцене слева; она обратила на себя внимание всей изящной публики, и к полночи в гостиницу были доставлены три записки непомерной длины, написанные на этот раз чернилами. Она пробежала их с нетерпением, которое быстро перешло в отвращение.

— Это не так грубо, как у коммивояжеров, но зато ужасно пошло.

Ламьель была совершенно счастлива и почти забыла герцога, когда он появился через два дня.

«Уже!» — подумала она.

Она нашла его совершенно обезумевшим от любви. Мало того, он все время доказывал ей путем блестящих рассуждений, что любовь действительно свела его с ума.

«Это значит, — думала молодая нормандская крестьянка, — что вы станете еще скучнее, чем обычно».

В самом деле, за эти два дня свободы в Ламьель вселился мятежный дух, и она решительно восставала против скуки.

На следующее утро, когда они встали и он снова принялся целовать ей руки, она подумала: «Это существо приходит в смятение от всего, что с ним случается; как только ему нужно действовать самому, он оказывается человеком в двух томах: ему обязательно нужен какой-нибудь Дюваль».

Ламьель надавала ему поручений, велела расплатиться в гостинице. С просьбой ничего не говорить господину Миоссану, так как она готовит ему сюрприз, она распорядилась вызвать рабочих, которые сколотили ящики для всех изящных вещей, подаренных ей герцогом. Она уложила как чемоданы герцога, так и свои, и, когда около четырех часов увидела из окна, что он возвращается в гостиницу, спустилась ему навстречу и попросила отвезти ее в ***, деревню на Сене, где она хотела пообедать.

Из *** проехали прямо в театр; когда пробило восемь часов, она сказала герцогу:

— Оставайтесь в ложе и ждите меня. Я возьму карету и приеду через минуту. Следите по часам.

Она побежала в гостиницу, распорядилась отправить в Шербург чемоданы герцога — забравший их дилижанс отошел в половине десятого, — свои же чемоданы велела погрузить в дилижанс на Париж. У Фэдора было три тысячи франков; полторы тысячи она положила в чемоданы, адресованные в Шербург, а другие полторы тысячи — в свой. Играя с герцогом, она украла у него кошелек.

Трудно было бы описать восторг Ламьель в тот момент, когда дилижанс тронулся в Париж. Забившись в угол, с совершенно зеленой щекой, она смеялась и подпрыгивала на месте от радости, рисуя себе смятение герцога, когда он вернется в гостиницу и не найдет ни любовницы, ни денег, ни вещей. Первые часы Ламьель еще немного побаивалась: Фэдор мог нагнать их, прискакав на почтовой лошади. Но и на этот случай у нее было готово средство: надо было сделать вид, что она его не знает. Впрочем, она не преминула дать понять в гостинице, что сядет в дилижанс на Байё, и действительно по этой дороге и пустился за ней в погоню бедный Фэдор.