Чтение онлайн

Через час что-то произошло. Держа парня за руку, один из медбратьев вторично привел его в палату. Прежде чем объясниться с ним, он попросил меня на пару минут выйти. Покидая комнату, я слышал лишь угрожающий вопрос медбрата, многократно заданный пареньку: Was soll das?![16] Мне вспомнилась песенка Грёнемайера[17] с таким названием. Я так и не разобрался в результате, что тот натворил, но сценка та закончилась потасовкой, на неё сбежалась вся охрана, т.е. весь медперсонал отделения. У каждого из них к рубашке приколот приборчик с красной кнопкой. Если что-то случается — им достаточно нажать её — где-то прозвучит сигнал и тут же прибегут тебе на помощь. Они скрутили парня и стали его привязывать к лежанке. Сопротивляясь им, он успел лишь сказать: «Со мной ещё так никогда не обращались!» Ему вкололи успокоительное. Привязанный и усыплённый, он провёл в коридоре в лежачем положении несколько дней. На ночь его увозили в другую палату. Потом в течение пары недель он был до одури полусонным. К концу третьей — заработали мышцы лица, и он начал впервые улыбаться. Наркоман, услышал я от кого-то.

Он всё время просил медсестёр оставить его в покое и спал сутки напролёт. Ему составляло дикого труда даже выпить таблетку. Сёстры говорили: если не проглотишь таблетку, сделаем укол. Он невнятно просил не колоть и с трудом поднимал голову к протянутой ему таблетке и стаканчику воды. Глаза не открывал.

Уже позднее, во время общего собрания пациентов и медперсонала он попросил не доставать его просьбами сделать что-либо, т.к. у него, как он сам выражался, такое впечатление, что в голове сидят три человека и не могут друг с другом договориться. В туалет он ходил также с закрытыми глазами. Но это уже было потом.

Пару дней его сумка стояла под моей кроватью, отлетевшая, видимо, во время его пленения. Отчего-то догадавшись, что его более не вернут в нашу палату, я отнёс её медбратьям.

Отделение 5.2 закрытое. Выпускают на прогулку лишь заслуживших доверие. Я ещё не из их числа. Для таких как я вечером делают поднадзорную спец-прогулку. Минут 15–20 всего. Я от них отказываюсь.

Четыре раза за день дают таблетки: три раза сразу же после еды и одну на ночь, в 21:00. Она наиважнейшая — антидепрессантная. Прочие успокоительные.

Телу от депрессии хреново, но оно уже под медикаментами и расслаблено до предела. Сознание, однако, в полном порядке.

Я выпрашиваю у медбрата свой плейер. Целый день слушаю музыку. В палату с плейером, к сожалению, заходить нельзя. Из-за провода от наушников. Я бы охотнее послушал музыку лёжа. Нельзя. Пару раз нарушал правило. Но санитары начинают угрожать отъёмом, и я это дело бросил.

Сижу в общей комнате, либо в комнате отдыха, в кресле, лежу в этом кресле. Вокруг все эти психи. Я уже начал отличать их друг от друга. По имени никого не знаю. Ни пациентов, ни врачей, ни медперсонал. Вялость при ясной голове, однако, ничего не могу запомнить.

Можно так сидеть часами, внимательно слушая музыку, песню за песней, но не ощущая своего тела. Удивляюсь, что впервые догоняю смысл некоторых строчек у Земфиры, которые слушал уже тысячу раз, но не «слышал». Слушаю преимущественно российскую музыку: Земфиру, БГ, Фёдора Чистякова, выборочно «ДДТ», «Кино», Башлачёва… Для бодрости духа «Gipsy Kings».

Чтобы никто не приставал, отворачиваю кресло к окну и сижу в нем таким — обиженным на весь свет образом. Ноги на батарее. Ногам тепло. Рядом на полу чашка с чаем. Все чашки здесь пластмассовые. Синие и жёлтые. Грею ими руки. На дворе январь.

Днём смотрю на пейзаж за окном, на небо. По небу летают самолёты, облака и прочая ерунда. Один самолёт, похоже на то, что военный, пролетает совсем низко, много раз подряд.

Вечером за окном темнеет, проступает звёздное небо, и стекло превращается в зеркало. Отвернувшись спиной ко всем пациентам, я через слегка отворённое форточное окошко вижу всю суету, все брожения пациентов, всю сцену… Я уже сижу в кинотеатре. Формат: пять к одному. Широкоформатнее Панавижена. Тело предельно расслаблено, и я его не чувствую совсем. В ушах музыка. Просматриваю в отражении свою собственную «Кукушку»[18].

В голове крутится история с моим арестом. Приходит мысль начать писать. Для этого нужен ноутбук. Отставить! Компьютер не дадут. Я уже спрашивал.

Среди стопки дамских журналов нахожу один, посвящённый компьютерной и аудио-технике. Листаю. Куча всяких новинок. Ловлю себя на мысли, что неплохо бы было сменить свой ноутбук, уж больно тот стал медленным. Теперь-то вон за меньшие деньги можно купить куда более навороченный.

Лёша, ты, вроде как, собирался умереть… Что за мыслишки о новом компьютере?!. Захотелось жить дальше?! Нет. Так отчего тогда? Да так, минутная слабость. Сейчас пройдёт, извините. Сколько раз такое уже было… Увлечения от тоски меня не излечивают.

Почти нет никаких визитов к врачу. Меня лишь набивают лекарствами и предоставляют самому себе. Что они сделают со мной своими таблетками? Вылечат болезненную любовь к Татьяне? Сделают равнодушным?

Не знаю, который день я уже здесь, всё течёт монотонно, хотя много и примечательного. Сейчас очень сложно собирать всю эту историю из пазл-воспоминаний. Пишу одно, вспоминается другое. Ищу, куда бы это другое пристроить. Путаюсь в последовательности. Нахожу места, которые ускакали куда-то вперёд. Вертаю их в хронологию. Некоторые вещи никуда не приклеиваются и таким образом отпадают. Получается уже не письмо, а эдакий дизайн текста. Уже на письмо и не похоже совсем. Пишу и думаю, что скорей бы добраться до того времени, что происходит сейчас, в настоящий момент… Думаю также, что не хватило бы фантазии напридумывать столько всего неординарного. Всё-таки из меня хороший наблюдатель получился. Приятное приобретение. А вот выдумщик я никакой. И, о Боже, сколько всяких совпадений!..

Кто-то принёс и поставил на книжный шкаф «Мастера и Маргариту» (по-немецки). Сдав в «архив» свой плейер, я пошёл с книжкой на боковую, на своё литературное лежбище.

Рядом по соседству в коридоре бредит старуха. Повторяет что-то невнятное. Сотни раз подряд. Рядом с ней сидит медбрат. Он в ярости. Он, видать, не может сосредоточиться на чтении. Пытается угомонить бабку. Та талдычит своё. Он начинает на её манер повторять её же имя: Фрау Такая-то, Фрау Такая-то, Фрау Такая-то, Фрау Такая-то, Фрау Такая-то…

Безрезультатно.

Он: О! Да что же это такое! Я так больше не могу. Это нечто!..

Меня вся эта старухина белиберда совершенно не трогает, подумаешь. Я могу читать в любой обстановке. А он просто в ярости.

Медбрат: Ну, наконец-то!!! Доброй ночи, фрау Такая-то!

Срывается с кресла и раздражённо топает прочь. Feierabend.[19]

Ему на смену пришла сестра. Девушка. Она сказала пару банальных слов старухе и та моментально угомонилась.

Мне вообще всё по барабану: крики, звуки, пуки, свет ночью, шум, еда, лекарства, запахи… где я нахожусь, что со мной происходит, что мне предстоит… Меня больше нет.