Кукольник
Шрифт:
— Уйди, уйди, противный!
Сын банкира, похоже, сам удивился. Ему удалось заголосить эту чушь с нотками отчаяния, очень похоже на Бадди Гая. Схватив с пола шляпу, он кругами побежал по эстраде, прикрывая шляпой седалище. «Би-клоун» гнался за Шармалем-младшим, высоко вскидывая ноги и размахивая руками.
Лючано тайком улыбнулся. Не «веселью» кукол, а работе моториков «Вертепа». Это Анюта с Никитой: «внахлест» корректируют обоих гематров. Он физически ощущал нити, ведущие от невропастов к куклам.
На сцену выбрался кто-то из гостей, присоединившись к «би-клоуну» в его погоне за жертвой. Шармаль-младший увернулся, сделав грациозный пируэт, абсолютно невозможный для молодого гематра еще пять минут назад. Преследователи столкнулись лбами и картинно упали навзничь. Теперь смеялись многие. Кое-кто аплодировал. В основном потому, что на сцене безобразничали не артисты-профессионалы, а свои, знакомые, приятели.
«Не важно, что шоу не стоит и выеденного яйца. Важно, что большинство и не догадывается о присутствии на вилле труппы невропастов. Сидят какие-то в черном, ну и пусть сидят… И даже это не важно. Вот кто важен — мар Шармаль, похожий сейчас на живого человека».
Сын банкира вспрыгнул на стул, отмахиваясь зонтиком.
— Ах, любимый! На кого ты меня променял?!
На сцену взлетела рыжая Адель, заламывая руки.
Ей не требовалась помощь невропастов: Адель и так была в восторге от собственных талантов. Тем легче, подумал Лючано. Хотя, кажется, кто-то из «Вертепа» чуть подправил заламывание рук, сняв излишек вульгарности.
— Уйди, чудовище разврата! Не нарушай мужской дружбы! — с пафосом продекламировал «би-клоун».
Пафос был заслугой Никиты: конопатый непоседа умел это лучше других.
«Их подписи стояли в контракте. Шармаль-младший подписал как заказчик, оплачивающий услуги. И, отдельным пунктом, всегда присутствующим в договоре на коллективную работу: мар Зутра — это, похоже, гематр в жилетке, затем — Адель Легран, Барри Сильвер… Пятнадцать подписей, трижды удостоверяющих согласие на контактную имперсонацию, не связанную с насилием, не влекущую за собой… без последствий, без побочных явлений и так далее. Невропаст не может работать с куклой, если кукла не согласна. Наверняка подписавшиеся не вникали в суть дела: сын банкира сказал, что будет весело…»
Что произойдет, если на эстраду полезут гости, чьих подписей не было в контракте, Лючано не волновало. Обязательно полезут. И ничего не произойдет. Те, кто не дал согласия — хотя бы потому, что его у них не спросили! — останутся вне поля коррекции. Пустяки. Шармаль-младший хочет веселиться. Очень хочет. И платит за помощь. Бедняга…
— Ты даму оскорбил, козел вонючий! — Шармаль с гневом воздел зонтик.
— Дуэль! Дуэль! — раздались крики в толпе.
— Секунданты?
— Я!
— И я!
Теперь работал весь «Вертеп». Слаженно, четко. Четыре вербала, четыре моторика. Сына банкира как заказчика представления вели сразу трое: Степашка, перебросивший «би-клоуна» Оксанке, и Григорий с Кирюхой. Остальные невропасты работали кукол «плетенкой», время от времени сдавая друг другу освободившиеся нити: ловко, незаметно, словно шулер — крапленые карты. Один правил походку, другой корректировал жестикуляцию, третий — мимику, четвертый подкидывал реплику: тайком, из своего богатого арсенала, заготовленного впрок для подобных случаев…
Маэстро Карл был бы доволен, подумал Лючано.
«И ты прав, малыш», — согласился издалека маэстро Карл.
Лючано удивился, когда после работы голем пригласил его пройти в отдельный кабинет, расположенный в южном крыле виллы. А вскоре удивился во второй раз. Потому что в кабинете его ждал Шармаль-старший, который сейчас должен был находиться где угодно, только не здесь.
Пожилой гематр, не вставая из кресла, смотрел на Тарталью.
Лючано втайне поежился: он всегда нервничал, когда на него смотрели гематры. «Математика бытия, — говорил маэстро Карл, — это, малыш, хуже, чем скальпель препаратора». Трудно сохранять спокойствие под взглядом ледяных глаз, которые способны исчислить, взвесить и измерить тебя оптом и в розницу, со всеми потрохами. Так и ждешь, что тебе налепят на лоб гематрицу, как марионетке в лавке игрушек.
И заставят плясать без прикосновения живой руки.
— Я — Лука Шармаль. Отец бездельника, устроившего эту вечеринку. Вы, как я знаю, Лючано Борготта, руководитель труппы контактных имперсонаторов.
Пожилой гематр не спрашивал. Он просто говорил: ровно, размеренно, без интонаций. Он произносил слова. Слова несли информацию, и больше ничего.
— Вы абсолютно правы, мар Шармаль. Для меня большая честь…
Банкир остановил Тарталью скупым движением руки.
— Примите мою благодарность, мэтр Борготта. Мою искреннюю благодарность.
Лицо Шармаля-старшего походило на гипсовую маску, на которой двигались одни губы. Голем — и тот, со всей его утрированной нарочитостью, выглядел более человечным. Слово «искренняя» в устах банкира звучало жутковато.
Лючано знал, что гематры в возрасте часто страдают атрофией мимических мышц лица. Им прописывают целый комплекс упражнений: стоя перед зеркалом, улыбаться, растягивая губы, хохотать, гримасничая, недоумевать, вздергивая брови на лоб… Короче, рожи корчить.
Он не хотел бы однажды увидеть, как это происходит.
«Ты в курсе, что такое насильственный смех или плач? — спросил маэстро Карл, которого здесь не было. — Они не связаны с эмоциями, малыш. Это судороги. Они возникают вследствие спастического сокращения мышц, ответственных за мимику. Это ложь твоего лица. Лица-предателя».
— У моего сына диагностировали прогрессирующую монополяризацию психики в первой стадии. Вы знаете, что это такое?
— Нет, мар Шармаль.
— Поясняю. При этом заболевании высшая нервная деятельность локализуется в одной, крайне узкой области. Все остальное постепенно перестает интересовать больного, пока сознание не зацикливается полностью, становясь самодостаточным. Вплоть до исчезновения реакций на внешние раздражители. В итоге — коллапс психики, каталепсия и неопределенно долгое существование в состоянии глубокого апато-абулического синдрома. Синаптические связи закольцовываются. Мозг продолжает работать, но он работает сам на себя, на решение ограниченного круга математических задач исключительно внутреннего, абстрактно-теоретического характера. Без выхода вовне. Я понятно изложил?