Кучер кабриолета
Шрифт:
«Утешься, мой друг, доктор отвечает за ее жизнь».
А я твержу про себя: «Может, он доктор и первоклассный, но если я заболею, нипочем за ним не пошлю».
Между тем мадемуазель Мария пришла в себя и, оглядев комнату, прошептала:
«Как странно… Где я? Ничего не узнаю…»
«Естественно, — отвечаю я, — по той простой причине, что вы никогда здесь не были».
«Помолчи, Кантийон», — говорит мне хозяин и тут же обращается к девушке; а он-то умел разговаривать с женщинами.
«Успокойтесь, сударыня, — говорит он, — я буду ухаживать за вами с преданностью брата, а когда вы поправитесь настолько, что вас можно будет отправить домой, я немедленно перевезу вас отсюда».
«Так значит, я больна? — удивленно спрашивает она, затем, собравшись с мыслями, восклицает: — Да, да, вспомнила, я хотела! (Тут у нее вырвался стон.) И это, очевидно, вы, сударь, спасли мне жизнь. О, если бы вы знали, какую гибельную услугу вы оказали мне! Какое горестное будущее уготовило ваше самопожертвование незнакомой вам женщине».
Теребя свой нос, который по-прежнему горел огнем, я внимательно слушал их разговор, не пропуская ни единого слова, и потому пересказываю вам все в точности, как оно было. Мой хозяин утешал девушку на все лады, но она только твердила:
«Ах, если бы вы знали!»
Видно, ему надоело слушать одно и то же, потому что, наклонясь к ее уху, он сказал:
«Я все знаю».
«Вы?» — переспросила она.
«Да! Вы любили, а вас предали, бросили».
«Да, предали, — подтвердила она, — подло предали, безжалостно бросили».
«Так вот, — сказал г-н Эжен, — поверьте мне ваши горести. Знайте, мною движет не любопытство, а желание быть вам полезным. Мне кажется, я уж не совсем чужой для вас».
«О нет, нет! — воскликнула она. — Ведь тот, кто готов, как вы, рискнуть жизнью ради другого — великодушный человек. Уверена, вы-то не бросили бы несчастную женщину, оставив ей в удел либо вечный позор, либо быструю смерть. Да, да, я все вам расскажу».
Тут я подумал: «Ладно, начало положено, выслушаем историю до конца».
«Но прежде всего, — заметила девушка, — позвольте мне написать отцу, ведь я оставила ему прощальное письмо, сообщила о своем решении, и он думает, что меня уже нет в живых. Вы позволите ему, не правда ли, приехать сюда? О, только бы в порыве отчаяния он не отважился на какой-нибудь безрассудный шаг. Позвольте ему приехать незамедлительно. Чувствую, что только с ним я смогу поплакать, а слезы принесут мне облегчение!»
«Напишите, конечно, напишите, — сказал мой хозяин, пододвигая ей перо и чернильницу. — Кто посмеет отсрочить хотя бы на миг священное свидание дочери с отцом, мнивших, что они разлучены навеки? Пишите, я первый прошу вас об этом. Не теряйте ни минуты. Как должен страдать в эту минуту несчастный ваш батюшка!»
Пока мой хозяин разглагольствовал, она настрочила записку хорошеньким, бисерным почерком и, подписавшись, спросила адрес дома, где находится.
«Бакская улица, дом тридцать один», — пояснил я.
«Бакская улица, дом тридцать один!» — повторила она.
И — хлоп! — чернильница опрокинулась на простыню. Помолчав, девушка заметила с грустью:
«Верно, само провидение привело меня сюда».
«Провидение или не провидение тому виной, а потребуется целая бутыль жавеля, чтобы вывести это пятно», — пробормотал я.
Господин Эжен казался озадаченным.
«Я вижу — вы удивлены, — проговорила она. — Но, узнав мою историю, вы поймете, какое впечатление произвел на меня адрес, названный вашим слугой».
И она вручила ему письмо для своего отца.
«Кантийон, отнеси это письмо».
Я бросаю взгляд на адрес: улица Фоссе-Сен-Виктор.
«Конец не близкий», — говорю.
«Не важно, найми кабриолет и возвращайся обратно через полчаса».
Я выбежал на улицу как встрепанный; мимо проезжал кабриолет, я вскочил в него.
«Сто су, приятель, чтобы отвезти меня на улицу Фоссе-Сен-Виктор и вернуться обратно!»
Хотелось бы мне самому хоть изредка иметь таких щедрых седоков…
Останавливаемся у подъезда невзрачного дома. Стучу, стучу, наконец привратница, брюзжа, отворяет дверь.
«Брюзжи себе», — бормочу я и спрашиваю:
«На каком этаже живет господин Дюмон?»
«Боже мой, уж не с вестями ли вы от его дочки?»
«Да, и с отличными», — отвечаю я.
«На шестом этаже, в конце лестницы».
Я поднимаюсь, перескакиваю через две ступеньки; одна дверь приоткрыта; смотрю и вижу старика военного, который безмолвно плачет, целуя какое-то письмо, и заряжает при этом два пистолета. «Должно быть, отец девушки, — думаю, — или я очень ошибаюсь».
Толкаю дверь.
«Я приехал к вам от мадемуазель Марии», — говорю ему.
Он оборачивается, становится бледным, как мертвец, и переспрашивает:
«От моей дочери?»
«Да, от мадемуазель Марии, вашей дочери. Ведь вы — господин Дюмон и были капитаном при прежнем режиме?»
Он утвердительно кивает.
«Вот, возьмите письмо».
Он берет письмо. Скажу, не преувеличивая, сударь, что волосы дыбом стояли у него на голове, а со лба падали такие же крупные капли, как из глаз.
«Она жива! — воскликнул он. — И спас ее твой барин! Сию минуту, сию же минуту вези меня к ней! Вот возьми, мой друг, возьми!»
Он шарит в ящике небольшого секретера, вынимает оттуда три или четыре пятифранковые монеты, которые словно играли там в прятки, и сует мне их в руку. Я беру деньги, чтобы не обижать его. Осматриваю помещение и думаю: «Не больно ты богат». Поворачиваюсь на каблуках, кладу все двадцать франков позади бюста некоего полководца и говорю отставному военному:
«Премного благодарен, господин капитан».
«Ты готов?»
«Жду только вас».
И он ринулся вниз по лестнице, да так быстро, как если бы съезжал по перилам.