Чтение онлайн

– Мама, это я.

Он напоминал, как вместе они шли по осенней вечереющей улице мимо ампирных чахоточных клиник, где в черных деревьях истошно кричали вороны, и мама показала ему памятник Достоевскому, горький и страшный. Безумец выбежал в больничном халате и шлепанцах под черные сплетения ветвей, с криками воронья.

– Мама, это я, Женя!

Он умолял, чтобы она проснулась, подняла свою седую голову, устремила на него свои серые любящие глаза, и он станет гладить ее усталую руку, поправлять на ногах теплый плед.

– Мамочка, это я!

Не было тепла, а был холод. Солнце скрылось, дул холодный ветер, волновал перья папоротников. Начинался дождь. Мать не принимала его. Отдалилась от него. Чуралась его. Не пускала под свой сберегающий покров.

Он звал ее:

– Мама, мама!

Рыдал, и тяжелый дождь бил его сквозь еловые ветки, и от могилы исходил ледяной холод.

Он вел машину почти вслепую, плутал среди поселков, утыкался в тупики, и вдруг очутился в лесном массиве, перед бетонными брусками, которые преграждали въезд на лесную дорогу. Сама дорога, покрытая голубоватым асфальтом, уходила вдаль, и на ней по-стрекозиному вспыхивали спицы велосипедистов. Лемехов узнал эту дорогу. Еще недавно, весной, он гулял здесь вместе с Верхоустиным, и тот рассказывал ему о таинственном ордене «Желудь», который должен был составить глубинную мощь партии «Победа». Тогда дорога была окутана сиреневой дымкой, на обочине в зеленоватой воде плавали бирюзовые лягушки, цвели ивы, и гудели в золотых цветах шмели. Теперь огромные зеленые дубы во всей красоте могучей листвы обступали дорогу. Лемехов, чувствуя, как неясные силы влекут его на эту дорогу, переступил бетонные бруски и двинулся в светлой просеке.

Редкие велосипедисты проносились мимо. Там, где прежде стояла талая вода, теперь цвели белые цветы. С деревьев проливались тягучие свежие ароматы. Он шел, всматриваясь в даль, испытывая мучительную тревогу, исполненный больного ожидания. Почти не удивился, когда вдали на дороге возник человек. Еще неразличимо было его лицо. Была неясна его походка. Иногда казалось, что он останавливается и поворачивает вспять. Иногда казалось, что он идет, не касаясь земли. Лемехов тянулся к нему, уже зная, с кем ему уготована встреча.

Они поравнялись. Верхоустин, худощавый, в легком костюме, в широкополой шляпе, сиял васильковыми глазами. Поклонился Лемехову, коснувшись шляпы.

– Здравствуйте, Евгений Константинович.

Лемехов смотрел на худое лицо, в котором играл таинственный металлический отсвет. Тонкие губы чуть улыбались. Синева глаз имела неземную природу.

Лемехов ощущал, как все в нем начинает перестраиваться, мучительно подчиняясь воле этих колдовских глаз.

– Каким образом вы меня отыскали? – произнес Лемехов, чувствуя, как трудно даются ему слова.

– Это было не трудно. С того момента, когда вы сошли с самолета, оказались в ВИП-зале и получили известие об отставке, вы стали источником столь мощного излучения, что открылась возможность фиксировать ваши перемещения на дисплее. Было видно, как вы направились в Дом правительства, затем в ресторан «Боттичелли», затем в Олимпийский центр в партийный штаб. Я видел вас на набережной, где вы встречались с женщиной. В психиатрической клинике, где столь неудачно прошла ваша встреча с женой. У резиденции Патриарха, где получили отповедь фанатичного монаха. Затем вы отправились в церковь к Державной, где на вас набросился безумный Колька Кривой. А оттуда вы навестили могилу матушки, царствие ей небесное. От Старо-Марковского кладбища было недалеко до этой дороги. И вот мы встретились.

Губы Верхоустина слегка улыбались, и трудно было понять, являются ли его слова тонкой насмешкой над Лемеховым или это горькая улыбка сострадания.

– Почему вы не появились раньше, если знали о моей катастрофе?

Лемехов испытывал цепенящее чувство. Из синих глаз Верхоустина проливалась сила, не имевшая определения в земной реальности, она исходила из других миров, завораживала и душила. Было бессмысленно ей противиться. Ее власть была беспредельна. Она была ни доброй, ни злой, она была неодолимой.

– Почему вы не явились раньше? – бессильно произнес Лемехов.

– Я ждал, когда разрушительная цепная реакция, которая вас захватила, осуществится во всей полноте. Когда в вас не останется ни одной уцелевшей клетки, ни одного живого органа и вас ничто не спасет. Теперь эта реакция завершилась. Вы истреблены и не подлежите восстановлению.

Лемехов чувствовал себя бабочкой, которую насадили на булавку и поместили в расправилку. Вонзают тонкое острие, раздвигают крылья, накладывают ленты бумаги, закрепляя на деревянном распятии. И огромные глаза надвинулись сверху, рассматривают узор и орнамент, голубые вкрапления и красные метины, предсмертное дрожание усиков и пульсирующую спираль хоботка.

– Все мое горе – это ваших рук дело? Как вам удалось завладеть моей волей?

– Помните, на заводе, когда вы любовались изумительным ракетным двигателем, я произнес имя Пушкина? Это имя действует магически на сознание русского человека. В детстве русский человек слушает сказки Пушкина и верит в «диво дивное». В юности он учит наизусть романтические стихи из «Руслана и Людмилы» и замирает от восторга и ужаса, декламируя: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» В зрелые годы он восхищается «Полтавой» и «Медным всадником», самозабвенно восклицая: «Лоскутья сих знамен победных, сиянье шапок этих медных, насквозь простреленных в бою». В старости он понимает мудрость «Бориса Годунова» и религиозных стихов об «отцах-пустынниках и девах непорочных». Пушкин, как на клавишах, перебирает все русские коды, представления русского человека о природе, государстве, Божьем промысле. Его стихи переложены на музыку, которая омывает глубинные чувства и верования русского человека. Я произнес имя Пушкина, и этим завладел сначала вашим вниманием, а потом и волей. Я проник в ваше сознание через врата, имя которым «Пушкин». В Йельском университете, где я учился, я прослушал курс пушкиноведения, который читал нам старый иммигрант, работавший на американскую разведку. Но это вовсе не значит, что я агент ЦРУ.

Лемехову казалось, что его окружили зеркалами, которые множат его отражения, раскручивают их, устремляют в бесконечность. Его личность теряется среди бессчетных подобий, мчится в чудовищном циклотроне, расшвыривается по Вселенной. Он старается вырваться из зеркальной западни, но зеркала хватают его, перебрасывают из одной сверкающей плоскости в другую. Он сходит с ума от этой пытки, не в силах одолеть помешательство.

– Но как вы это сделали? – спросил он, ослепнув от зеркальных вспышек.

– О, это было не трудно. Как только я угадал вашу потаенную страсть, невысказанную мечту, которая скрывалась в сумерках вашего подсознания, как только я вывел ее на свет Божий и сделал вашей путеводной звездой, вы оказались в плену у этой мечты, в плену моих замыслов и построений. Труднее всего мне дался перевод вашей скрытой мечты с бессознательного уровня на уровень неодолимой страсти. Это произошло в охотничьей сторожке, когда я пел вам северную песню. С помощью ее магических повторов, ее волшебных ритмов вводил вас в транс. Под наркозом извлекал из глубин вашей души потаенную мечту стать президентом России. Так рыбак ловит драгоценную рыбу в темном омуте, дожидаясь, когда рыба метнется и схватит наживку. Во время песни рыба несколько раз срывалась и уходила в глубину. Но в конце концов я выловил ее из омута и пересадил в прозрачный водоем, где мог управлять ее поведением. Вы ушли убивать медведя, еще до конца не уверовав в свое мессианство, в предначертанную вам судьбу. Но медвежья кровь окропила вас, и ваш дальнейший путь обрызган звериной кровью.