Чтение онлайн

Финляндия также демонстрирует гибкость, порожденную необходимостью (фактор № 10). Чтобы развеять советские опасения, Финляндия сделала нечто, немыслимое для любой другой демократии: она осудила и заключила в тюрьму собственных лидеров военного времени; ее парламент принял постановление об отсрочке выборов президента, а основной кандидат на этот пост снял свою кандидатуру; финское правительство призвало прессу прибегать к самоцензуре, чтобы ненароком не обидеть СССР. Другие демократии посчитали эти действия позорными. Но для Финляндии это было именно проявление гибкости мышления: она согласилась пожертвовать «священными» демократическими принципами в той мере, какая требовалась для сохранения политической независимости, «святейшего», если угодно, среди всех принципов. Процитирую биографию Маннергейма: финны преуспели в выборе «наименее ужасного из нескольких очень скверных вариантов».

История Финляндии показывает, как важно верить в базовые ценности, не подлежащие обсуждению (фактор № 11): речь о независимости и свободе от оккупации. Финны были готовы сражаться за эти ценности, хотя и рисковали массовой гибелью населения. К счастью для них, они выжили и сохранили независимость. Увы, универсального правильного ответа здесь нет и, наверное, быть не может. Поляки в 1939 году, югославы в 1941-м, венгры в 1956 году тоже отвергли, соответственно, немецкие (дважды) и советские требования и пытались отстоять независимость, но исход оказался не слишком удачным: все три страны подверглись оккупации и страдали под жестоким игом. Наоборот, Чехословакия в 1938 году, Эстония, Латвия и Литва в 1939-м и Япония в августе 1945 года приняли, соответственно, немецкий, советский и американский ультиматумы, посчитав текущую ситуацию безнадежной для себя в военном отношении. В ретроспективе можно предполагать, что положение Чехословакии и Эстонии не выглядело совсем безнадежным, но что было, то было.

Тем фактором, который первоначально мешал Финляндии, а затем способствовал преодолению кризиса, являлось отсутствие общенационального признания кризиса, постепенно переросшее в консенсус (фактор № 1). На протяжении 1930-х годов Финляндия в значительной степени игнорировала признаки надвигающегося кризиса в отношениях с СССР, а в 1939 году посчитала, что сталинский ультиматум отчасти представляет собой блеф. Но с 1944 года все сходились во мнении («линия Паасикиви – Кекконена»), что финскому правительству следует как можно чаще общаться с советскими политическими лидерами и научиться воспринимать мир с советской точки зрения.

К числу факторов, благоприятствующих урегулированию кризисов, но недоступных Финляндии, вследствие чего ей приходилось как-то компенсировать этот дефицит, относятся: поддержка со стороны союзников (фактор № 4), образцы для подражания (фактор № 5) и свобода от геополитических ограничений (фактор № 12). Ни одна из стран, обсуждаемых в этой книге, не пострадала от бездействия союзников сильнее, чем Финляндия: все ее традиционные и потенциальные друзья отказались предоставить ей существенную помощь, на которую она рассчитывала в Зимней войне. (Да, Швеция направила группу из 8000 добровольцев и приняла у себя финских детей-беженцев, а Германия вмешалась, скажем так, оказав существенную военную и экономическую поддержку в годы войны-продолжения.) Финляндия не имела перед собой образца слабой страны, которая сумела противостоять советским или нацистским требованиям: почти все прочие европейские страны либо приняли эти требования и лишились независимости (как Прибалтика), либо отказались и были разгромлены (как Польша и Югославия), либо обладали убедительной военной мощью (единственный пример – Великобритания), либо сохранили независимость благодаря уступкам, куда менее значительным, нежели требования СССР (Швейцария и Швеция в отношениях с нацистской Германией). При этом никакая другая страна не в состоянии воспользоваться образцом Финляндии в проведении политики балансирования на канате («Финляндизация не для экспорта»). Свобода выбора Финляндии была сильно ограничена геополитическим условием – протяженной сухопутной границей с могучим восточным соседом; только после Второй мировой войны разделенная Германия оказалась в схожем положении, когда более могущественные страны ограничивают твою свободу действий.

Среди факторов, относящихся к общенациональным кризисам и нехарактерных для кризисов индивидуальных, два заслуживают отдельного обсуждения применительно к Финляндии: роль лидеров и примирение после конфликта. Финляндии действительно повезло иметь квалифицированное военное и политическое руководство в годы Второй мировая войны и позже. Генерал Маннергейм, опытный военачальник, мастерски распределял скудные ресурсы, верно оценивал опасность советской угрозы на разных фронтах, сохранял хладнокровие и мыслил ясно в самых напряженных ситуациях и пользовался доверием солдат и офицеров. Премьер-министр Финляндии, а затем президент Юхо Паасикиви и его преемник Урхо Кекконен свободно говорили по-русски, умело вели переговоры со Сталиным с позиции слабости, сумели завоевать и сохранить доверие Сталина, несмотря на его паранойю, и убедить СССР, что независимая Финляндия будет полезнее оккупированной. (Вообразите себя на месте Паасикиви в сентябре 1944 года, когда он вылетел в Москву, чтобы встретиться со Сталиным на мирных переговорах об окончании войны-продолжения. Ведь ему уже доводилось бывать в Москве на мирных переговорах в марте 1940 года, а затем Финляндия нарушила условия этого соглашения, встала на сторону Германии и вернула себе Карелию летом 1941 года. Что бы вы сказали Сталину в 1944 году? «Знаете, вы можете мне поверить на этот раз»?) Но влияние Маннергейма, Паасикиви и Кекконена не следует преувеличивать, ибо их цели и стратегии были схожи с целями и стратегиями прочих ведущих финских генералов и политиков; просто эти трое выказали исключительные навыки в своем деле.

Другим фактором, важным для общенациональных кризисов, является примирение после жестокого внутреннего конфликта или гражданской войны. В Финляндии после гражданской войны 1918 года все произошло намного быстрее и полнее, чем в Чили после военной диктатуры Пиночета (см. главу 4), а вот индонезийцы до сих пор не могут обрести общенациональное согласие после спровоцированного армией геноцида 1965 года (см. главу 5). Отчасти объяснение заключается в национальной специфике, конкретно в том, до какой степени армия сохраняет свое влияние и продолжает угрожать бывшим противникам. В Индонезии армия осталась у власти после 1965 года, да и в Чили она олицетворяла собой угрозу даже после ухода Пиночета с поста президента, но финская армия стала играть менее заметную роль после гражданской войны. Отчасти же объяснение кроется в финском ощущении своей уникальности, разделяемом всеми финнами, равно победителями и побежденными: они привержены равенству, единственные на свете говорят на финском языке как на родном, читают «Калевалу» и являются соотечественниками Яна Сибелиуса и Пааво Нурми.

Финляндия выступает первым из двух примеров страны, очутившейся в кризисе вследствие внезапного внешнего шока. В следующей главе, посвященной Японии, мы обсудим другую страну с сильной национальной идентичностью и особым языком, гораздо более отличную от Европы, чем Финляндия, еще более решительно осуществлявшую выборочные изменения и проявлявшую схожий реализм в оценках, но в иной геополитической ситуации, которая позволила Японии реализовывать свою долгосрочную стратегию более уверенно, чем получилось у Финляндии.

В отличие от других стран, обсуждаемых в настоящей книге, я не говорю на основном языке Японии, не жил в этой стране в течение длительного времени – и побывал там впервые всего два десятилетия назад. Впрочем, у меня оказалось достаточно возможностей узнать обо всем опосредованно – и о выборочных изменениях в Японии, и о присущем этой стране сегодня сочетании европейских и азиатских традиций. Когда я переехал в Калифорнию с Восточного побережья США, из Бостона, где родился и вырос, я попал в ту часть Америки, где гораздо больше азиатского населения, и многие из этих людей были японцами или американцами японского происхождения. В настоящее время представители Азии образуют большинство в студенческом сообществе моего университета (Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе), превосходя в численности студентов европейского происхождения. У меня много японских друзей и коллег, в том числе замечательный научный сотрудник-японец, который отлично знает США и Европу, поскольку долгое время жил там и там, и многие из этих друзей и коллег состоят в смешанных браках. Также у меня много американских друзей и коллег, которые очень хорошо знают Японию и прожили там долгое время, а кое-кто даже женился на местной жительнице или вышел замуж за местного. Я сам, к слову, приобрел японских кузенов и племянниц, когда женился на женщине из семьи с двумя японскими «ветками».

В результате мне постоянно приходится слышать о различиях между Японией и США или Европой – от японцев, американцев и европейцев, обладающих многолетним опытом проживания в Японии, США и / или Европе. Все мои японские родственники, студенты, друзья и коллеги упоминают о существенных отличиях (наряду с немалыми сходствами) между японским и американским / европейским обществами. Перечислю навскидку, не пытаясь ранжировать, некоторые из этих различий: извинения (или отсутствие таковых), трудность изучения языка и письменности, умение стойко переносить испытания, стремление налаживать тесные контакты с перспективными бизнес-клиентами, крайняя вежливость, отторжение по отношению к иностранцам, откровенный сексизм, близкие контакты врача и пациента, восхищение красивым почерком, умаление индивидуализма, отношения с родителями супруга / супруги, положение женщин в обществе, привычка прямо говорить о своих чувствах, отсутствие эгоизма, способы проявлять несогласие – и многое, многое другое.

Все эти отличия можно считать наследием традиционной Японии, сохранившимся вопреки западному влиянию на современную Японию. Традиции начали объединяться с кризиса, разразившегося 8 июля 1853 года, и темпы слияния ускорились после возрождения Мэйдзи 1868 года (о котором см. подробнее ниже), когда Япония приступила к реализации программы выборочных изменений, что охватила полстолетия. Япония эпохи Мэйдзи была, пожалуй, выдающимся примером внедрения выборочных изменений в национальном масштабе, причем она использовала другие государства в качестве образцов для подражания. Как и кризис в Финляндии, о котором мы говорили в предыдущей главе, в Японии все началось с внезапной иностранной угрозы (но без фактического нападения). Подобно Финляндии, Япония продемонстрировала поразительно честную самооценку и выказала удивительное терпение, экспериментируя с различными вариантами, пока не отыскала приемлемые для себя. Но, в отличие от Финляндии, Япония совершила куда более масштабные выборочные изменения и располагала большей свободой действий. Поэтому Япония эпохи Мэйдзи кажется подходящим примером для нашего исследования, особенно в паре с Финляндией.