Кремлевский пасьянс
Шрифт:
Ермаков повесил бинокль на грудь и перебрался к находившейся неподалеку груде камней.
– Вы, Саидов?
– Так точно, я, – отозвался прерывистым шепотом солдат.
– Слушайте меня внимательно, Саидов. Видите тропу? Левее от нас… Она ведет вниз, к кишлаку.
Ермаков протянул таджику оптику и подождал, пока тот закончит разглядывать местность.
– Вы сейчас спуститесь по тропе и обследуете кишлак. Только без шума, да, Саидов? И сразу назад. Я буду следить за вами, если что, подстрахую. Все, пошел…
Ермаков поймал себя на мысли, что сегодня он расходует в несколько раз больше слов, чем обычно. Ему не хотелось заражать своими подозрениями солдат, но сейчас был особый случай. Ермаков ощущал себя канатоходцем, работающим на огромной высоте без всякой страховки, и любое неверное движение могло привести к беде. Он только что нарушил приказ Фомина. Ему и раньше приходилось вносить коррективы в приказы начальства, не часто, но приходилось. Но сейчас особый случай, и у Ермакова не было уверенности, что он поступает правильно.
Саидов, казалось, оставался в кишлаке бесконечно долго. Ермаков следил за ним сквозь оптику снайперского прицела и был готов вогнать пулю в каждого, кто попытается выйти из дувала. Два или три раза он едва не нажал на курок, приняв мерцание теней за подбирающихся к Саидову духов. К тому времени, когда Саидов вернулся, Ермаков был мокрым от пота и его руки дрожали от перенесенного напряжения. Одновременно с Саидовым вернулся и старшина. Ермаков жестом показал ему на место возле себя.
– Сначала вы, Саидов.
– В кишлаке люди. Думаю, мирные люди. Все спят. Я в один дувал заходил, там старик и две женщины, молодая и старая. Старуха проснулась… Нет, меня не заметила. Я тихо-тихо ушел. Потом ходил ко второму дувалу, слышал плач ребенка. Заходить не стал, дувал совсем маленький, много людей не спрячешь. Проверил остальные, там никого нет. Оружия не видел. Охраны нет. Я думаю, командир, мирный кишлак. Чужих людей там нет.
– Вы уверены, Саидов?
– Обижаете, командир. Мирный кишлак, точно.
– Спасибо, Саидов. Возвращайтесь на место.
Ермаков повернулся к старшине.
– Что скажешь?
– Похоже на то, что Саидов прав и кишлак, действительно, мирный. Но эта гора… – Витвицкий ткнул пальцем за спину, – эта гора мне не нравится.
– А в чем дело? – насторожился Ермаков.
– Прямо над нами карниз, видите?
– Да, я заметил.
– С этого карниза наверх ведут две тропы. Я задал себе вопрос, на кой черт эти тропы, если выше начинается отвесная круча? По одной из них я прошел и знаете куда вышел?
– Пещеры? – догадался Ермаков.
– Не то слово. Там целый лабиринт. Черт ногу сломит. Я сунул нос в парочку пещер и сразу назад.
– Выводы? – поторопил его Ермаков.
– Вывод простой – мне это место не нравится. И вся наша операция не нравится. И офицер, который здесь командует, не нравится…
– Отставить, – сухо приказал Ермаков. – Давай по делу.
– По делу? По делу вроде бы и нечего сказать.
Витвицкий сдвинул на затылок каску и почесал под шлемом.
– Шорох, шумы, какие-то тени… Такое ощущение, что там кто-то есть.
– Опять твои ощущения, – вздохнул Ермаков и протянул старшине бинокль.
– Осыпь видишь? Мы пересекли ее, когда поднимались сюда. Теперь возьми повыше. Ну что?
– Пещеры… Похоже, там полно этих дырок.
Витвицкий вернул бинокль и вполголоса выругался.
– Ловушка, командир. В этих пещерах можно целую армию спрятать. Мы в мешке. Надо выбираться. К черту этот кишлак!
– Остынь, старшина. Сейчас доложу…
– Ермаков, вы нарушили приказ!
Ермаков ожидал услышать в голосе Фомина гнев или раздражение, но тот разговаривал спокойно, как-будто по-прежнему находился в штабе батальона, а не на боевом задании.
– Вы задумывались над последствиями, Ермаков? А что, если вашего солдата засекли? Вы понимаете, что по вашей вине операция находится на грани срыва?
– Там нет духов, товарищ майор.
Ермаков изо всех сил старался держать себя в руках, хотя в голове у него давно уже звучал сигнал тревоги.
– Кишлак мирный. Нам лучше выбираться отсюда. Наверху полно пещер, и если там есть хоть парочка духов, они с рассветом перещелкают нас, как куропаток.
– Отставить, Ермаков! Я беру командование на себя. Слушайте приказ. Кишлак уничтожить! Выполняйте!
– Он что там, охренел!
– Тихо, старшина, – почему-то шепотом произнес Ермаков. – Стой тихо и смотри за пещерами.
На глаза наползла красная пелена гнева, но Ермаков быстро справился с этим. Он давно уже понял, что такие чувства, как ярость и гнев, делают человека слабым.
– Майор, я повторяю, – медленно, очень медленно, едва не по слогам проговорил в микрофон Ермаков. – Кишлак мирный. Вы понимаете, мирный, и людей Надира там нет. А в мирных людей я не стреляю. Я не убийца, вы понимаете это, майор Фомин?
– Я понимаю одно, старший лейтенант Ермаков! Если вы не выполните мой приказ, пойдете под трибунал!
Спокойствие вновь вернулось к Ермакову. Он посмотрел прямо в глаза темной афганской ночи и включил тангенту микрофона:
– Знаешь что, Фомин! Пошел ты к черту! Я вывожу людей.