Чтение онлайн

Князь почти не обращал на него внимания. Мальчик от нечего делать брал в руки виолу, прощальный подарок Турольда, уходил в лес над монастырем, садился на камни - сперва в тени, а как стало холодать, на солнышке - и часами играл и песни складывал. Поначалу он воспевал в своих песнях деву Марию, а когда они уже порядочно прожили в монастыре - королеву испанскую. Описывая ее красоту, он, пожалуй, был не слишком точен - на ум все приходили привычные, традиционные сравнения: "очи, как звезды", "щеки, как розы"... Но, распевая эти немудрящие вирши, Тэли думал о хрупкой маленькой королеве, которая проворно, как белочка, носилась по цвифальтенским садам. Ее, видно, ничуть не тревожило, что между канцелярией Конрада III и канцелярией Альфонса недавно возник спор: в Германии не соглашались титуловать Рихенцу "императрицей" и заявляли кастильцу, что в имперских грамотах его супруга может, самое большее, именоваться "королевой всех испанских земель". Спору этому, как уверяла Гертруда, был зачинщиком надменный Фридрих Швабский (*19), племянник кесаря, все больше входивший в силу при дворе умирающего владыки. Поговаривали, что он-то, вероятно, и будет назначен опекуном малолетнего Фридриха, младшего кесарева сына, а вовсе не австрийцы, единоутробные братья кесаря (*20), которых поддерживали сестры, столь влиятельные при дворе. Оттон Фрейзингенский (*21), Леопольд и Генрих по прозвищу "Язомирготт" (*22) уже сидели здесь правда, не в самом Бамберге, а в окрестностях, - пока в императорском дворце шел между дамами спор, кого избрать опекуном наследника.

Но все эти сложные дела не волновали Рихенцу и ее юного поклонника, чей тоненький голос и нежно воркующая виола всякий день звучали среди окрестных скал над монастырем и водопадами. Генрих часто спускался в долину. У подножия горы, где начинались зеленые луга, напоминавшие ему Ленчицу, стояло выбеленное известью длинное, широкое и плоское здание мужской обители - святые отцы Ортлиб и Оттон фон Штуццелинген, проживавшие там, были приверженцами графского рода Бергов. Кроме этих двух высокопоставленных духовных особ, в обители было множество монахов; занимались они тем, что пользовали больных, стекавшихся к ним со всего края.

При монастыре была небольшая пристройка с квадратным двориком, наглухо огороженным высоким частоколом из толстых бревен. Здесь милосердные братья содержали скудоумных и даже буйнопомешанных - никто другой не желал о них позаботиться, и беднягам, останься они у себя в селах или замках, грозила голодная смерть. В чисто выбеленных кельях пристройки, куда Оттон и Ортлиб почти не заглядывали, больных было немного, все спокойные, тихие меланхолики. Среди них находился рыцарь, повредившийся в уме после того, как его стукнули по голове окованной железом дубинкой. Он обычно сидел один в своей келейке и зычным голосом выкликал по именам своих слуг, которых уже давно в живых не было. Порой этот седовласый, угрюмый старик распевал какие-то диковинные песни, - они назывались "романсами" - и тогда в его голосе звучала подлинная страсть. Говорили, что молодым он ездил в Испанию и там научился этим песням. Тэли подолгу сидел на завалинке под окном его кельи и все слушал, слушал, пока безумец не умолкал. Вскоре мальчик приспособился подыгрывать старику на виоле и тихонько перебирал струны, когда тот выводил свои чудные песни о любви и геройских подвигах.

Из женского монастыря приходила сюда славившаяся набожностью полуслепая старуха Вальбурга - рассказывать Ортлибу о своих видениях. Она усаживалась на скамье у входа, а Ортлиб - на колоде, что лежала напротив. Пригревшись на солнце, старуха улыбалась беззубым ртом и не спешила приступить к рассказу. Тэли обычно прятался неподалеку, в белесых лопухах у ограды; и он и Ортлиб выжидающе смотрели на монахиню. В руках у Ортлиба был наготове кусок пергамента, прикрепленный гвоздиками к деревянной дощечке, и тростниковое перо. Вальбурга, усмехаясь и мечтательно устремив незрячие глаза в пространство, на яркое солнце, долго молчала.

– Я видела...
– произносила она наконец еле слышным голосом.
– Я видела!
– повторяла уже громче, уверенней, и слова лились из ее уст неудержимым потоком, образы сменялись так быстро и беспорядочно, что Ортлиб не поспевал записывать. Впрочем, Вальбурге редко являлись священные предметы или святые особы - все больше цветы, деревья, облака, птицы. То ей привиделись летящие в небо лебеди, то цветы, растущие в храме, - но описывала она так чудесно, что у слушателей прямо дух захватывало. Когда Вальбурга умолкала, служка, по наказу настоятельницы Осанны, усаживал ее на ослика и провожал обратно на гору, в женский монастырь.

Генрих тем временем беседовал с Оттоном, расспрашивал у него о правах и привилегиях польских князей и королей. Откуда пошла королевская власть в Польше? Какие распоряжения оставил его отец Болеслав касательно уделов, завещанных сыновьям, и кому из них положено княжить в Кракове? Оттон отвечал Генриху и кстати рассказывал про удельные княжества на Руси и в Чехии. Когда надменный фон Штуццелинген излагал законы славянских народов, в его тоне чувствовалось осуждение, хотя он ни разу не сказал дурного слова о Кривоустом, тем паче о благочестивой княгине Саломее. Но и положение в Германском королевстве, видно, не радовало его; он вздыхал по временам прежних императоров - Карла, Оттона, Генрихов (*23).

Эти степенные деловые беседы нагоняли на Тэли тоску. Куда приятней было нежиться на солнышке; а оно теперь все чаще пряталось в тучах и рано опускалось за горы над розовевшим озером. Юный паж с грустью думал о том, что вот уже и осень настала. В эту пору Генрих взял его с собой в поездку, недальнюю, но весьма пышно обставленную. Князь почел своим долгом навестить дядю по матери, нынешнего владельца Берга, а выразить соболезнование по поводу недавней гибели его старшего сына Адольфа, павшего в бою на глазах у Конрада III во время крестового похода. Дядюшка Дипольд был младшим в роду бергских графов, которые торопились забыться вечным сном в склепах цвифальтенского монастыря. Ныне он вместе с женой жил безвыездно в своем замке, где воцарились скорбь и запустение. Отправились к нему с придворными и челядью также княжна Гертруда, Рихенца и Оттон фон Штуццелинген, который был дружен еще со старым графом и хаживал с ним в Святую землю. Во главе процессии ехали верхом княжна и испанская королева, за ними Оттон и Генрих, а остальные следовали за господами кто верхом, а кто пеший. Тэли на своем польском меринке выскочил вперед, достал из рукава виолу и принялся пиликать всякие песенки, и грустные и веселые, а потом запел как мог громче, выделывая в конце фраз гортанные завитушки на высоких нотах, как тирольские пастухи, которых он наслушался в родном Зальцбурге. Но как ни старался Тэли, звуки его голоса и виолы тонули среди гор, глохли в желтой листве буков и каштанов. До тех, кто ехал позади, долетали только обрывки мелодий да отдельные слова, зато они хорошо видели бело-розовый костюм мальчика и пучок лент у его пояса, весело мелькавшие сквозь ветки деревьев, которые нависали над ведущей круто под гору тропой. Тэли пел:

Твой нос - стрелы прямее,

А губы - роз алее,

И ярче солнца - очи.

Когда идешь по саду,

Гляжу, моя услада,

Да взор слепит, нет мочи.

В монастыре давно знали, что Тэли воспевает не кого иного, как Рихенцу, и всем это очень нравилось. Славный мальчуган! Рано пробудилась в его душе любовь, но он умеет ее выразить не хуже взрослого. Старый Оттон фон Штуццелинген, сочинивший в юности немало любовных песен, смотрел на мальчика с нежностью.

Когда процессия спустилась с горы к мужскому монастырю, Тэли оглянулся и увидел, что в ее порядке кое-что изменилось: желтое платье княжны Гертруды - по случаю поездки она рассталась с монашеским одеянием светлело рядом с бурым плащом Оттона, а персидский конь Генриха шел нога в ногу с конем Рихенцы. У Тэли защемило сердце, играть ему расхотелось, но надо было заканчивать песню - не то Оттон фон Штуццелинген высмеет такого неучтивого поклонника. Тэли только перешел на более торжественный лад и запел благочестиво и важно:

Мария, на небесном троне

Сидишь ты в золотой короне,

Алтарь твой розами украшен.

Ах, ничего нет в мире краше!

Оттон заметил перемену тона и, усмехаясь, сказал Гертруде:

– Боюсь, пребывание Генриха в нашем монастыре затянулось не только по той причине, что он желал бы в беседах со мной и с Ортлибом постигнуть трудную науку правления...

– Господь с вами!
– ужаснулась Гертруда.
– Если это так, я тотчас прикажу ему убираться прочь. Ничего у него тут не выйдет.

– Вам, женщинам, в таких делах всего важней брачный венец. Пускай молодежь позабавится любовью, это в порядке вещей. Все равно им скоро расставаться - она будет жить в Испании, он - в Польше.

– Не очень-то его тянет в Польшу. Надо бы ему напомнить, что пора подумать о своем княжестве.

– Но там ведь Болек хозяйничает. Да и княжество не больно велико. Зачем Генриху туда ехать?

Гертруда бросила на Оттона быстрый взгляд, потом задумалась.

– Что ж, пускай поживет у нас, - сказала она.
– Надеюсь, Рихенцу не сегодня-завтра из монастыря увезут.