Чтение онлайн

Таню, впервые присутствующую в суде, удивили выступления адвокатов, особенно защитника Полозова, вину которого он бездоказательно, голословно оспаривал. Мол, не доказано, что он имел ключи от квартиры Андреевой и, следовательно, не он подстроил взрыв. Адвокат Наташи характеризовал ее, как жертву ревности, и ее желание мстить сопернице и начальнику-вымогателю было вполне естественным и по-человечески оправданным. Что же касается ее отказа от прежних показаний, то объяснения ее вполне правдивы: девчонка была напугана следователем и в состоянии шока поставила свою подпись под протоколом допроса, не читая его и не думая о последствиях. Таким образом, он обвинял следователя в подлоге.

Но неожиданный возглас Наташи «хочу сказать правду!» и ее новые показания, подтвердившие данные на следствии, спутали карты адвокатов и свели на нет все их и до того неубедительные аргументы.

Таня внимательно наблюдала за Силиным. Его властный и вместе с тем спокойный голос решительно обрывал нелепую перепалку между прокурором и адвокатами, отметал или удовлетворял протесты сторон. Во всех его репликах чувствовалась беспристрастность, желание установить истину. Его выдержка, спокойная реакция на явную ложь и на увертки обвиняемых приятно радовали Таню. Она представляла, как трудно судье принять единственно правильное решение и не ошибиться: ведь речь идет о человеческих судьбах, о жизни и смерти. Она попыталась поставить себя на место судьи: как отнестись к показаниям подсудимых, к доводам прокурора и адвокатов, и в конце концов, кому верить?

Трезво и взвешенно думал и Силин. Еще до выступления прокурора он был убежден, что субъектом террористического акта был только Соколов, — Андреева тут оказалась случайно. И мелочная месть «ревнивцев» тут была пришита белыми нитками: руководитель «Пресс-банка» был связан с мафиозной группой, они что-то не поделили, он отказался им платить и собирался вместе с любовницей укатить за границу. Но мафия следила за ним, разгадала его намерения и упредила, исполнив свою угрозу. Он так же не сомневался, что Полозов не одиночка, что за ним стоит какая-то группа преступников, которых он не выдаст. Он стоит перед выбором: выдать соучастников, значит, подписать себе смертный приговор. Тут никаких сомнений — в живых его они не оставят. Остается единственное — молчать и рассчитывать на снисходительность суда. Тем более он знал, что к высшей мере наказания наши суды прибегают очень осторожно.

Силин не ожидал от Голопупенко ее внезапного прозрения, хотя и не видел в нем сверхъестественного поступка. Решившись на него, она едва ли понимала последствия. А они могут быть для нее трагическими: мафиози жестоки, мстительны и беспощадны. Он искренне пожалел ее и учтет это при вынесении приговора. В своем последнем слове Наташа сказала, что она раскаивается в своих действиях, она не думала, что передача ключей закончится такой страшной трагедией. Но всех присутствующих, исключая, пожалуй, Силина, удивило последнее слово Макса Полозова, который с дрожью в голосе сказал:

— У меня единственная просьба к суду: пощадить Наташу, не наказывать, она ни в чем не виновата.

Силин считал, что с этой просьбой Полозов обращается не к суду, а к своим соучастникам по криминальным деяниям. Именно их он просил пощадить Наташу.

Если с Голопупенко у Константина Харитоновича не было проблем или сомнений в отношении приговора — и тут он нашел полное понимание со стороны заседателей, то вопрос о наказании Полозова вызвал в нем колебания. Он вспомнил митинги и пикеты обманутых и ограбленных клиентов «Пресс-банка», требующих возврата своих сбережений и наказания жуликов-авантюристов во главе с Соколовым. Но Соколов наказан, наказан жестоко и незаконно. Наказали его такие же, как и он, уголовники, живущие не в ладах с законом, сводя личные счеты. Они нарушили закон, совершив тягчайшее преступление, лишив жизни двух человек, и должны понести наказание, соответствующее содеянному. Силин был немилосерден к убийцам. Преднамеренное лишение человека жизни он считал самым страшным преступлением, заслуживающим высшей меры наказания. И никаких компромиссов он не признавал, исключая особые обстоятельства, смягчающие вину преступника. Никаких таких обстоятельств в деле Полозова он не находил. Но вот женщина-заседатель заколебалась: ее размягчило последнее слово Полозова, разжалобило — пожалел девушку, значит, совесть еще не вся потеряна, остатки ее пробудились в смертный час. Силин попробовал развеять колебания заседателя: не к суду Полозов обращался с просьбой, а к своим «коллегам», которых просил не убивать женщину, оказавшую ему услугу. Всю вину он взял на себя, ну и пусть понесет заслуженную кару.

— Смягчающих вину обстоятельств нет, — убеждал Силин. — Убийцы должны помнить, что за загубленную жизнь они неминуемо заплатят собственной жизнью. Только так можно притормозить разгул тяжких преступлений.

Суд вынес приговор: Полозова — к высшей мере наказания, к расстрелу, Голопупенко — к трем годам лишения свободы — условно.

Таня с одобрением восприняла этот приговор. Она считала его беспристрастным и справедливым. «Вечером надо позвонить Константину и поделиться впечатлениями», — решила Таня.

Силин возвращался из суда на служебной машине. В памяти его четко отпечатался образ Полозова, он как-то двоился: в начале судебного заседания Силин видел надменного, самоуверенного громилу с хищным блеском в прищуренных глазах, которые как бы гипнотизировали судей. В процессе же судебного разбирательства надменность во взгляде подсудимого постепенно таяла, а после речи прокурора, потребовавшего высшей меры наказания, и совсем исчезла с его смуглого лица. Теперь в его глазах заметались трусливые огоньки растерянности и страха. Это был уже другой Полозов, похожий на крысу, попавшуюся в железную западню. Но раскаяния в нем не наблюдалось, и это убеждало Силина в том, что перед ним неисправимый, профессионально-матерый убийца, жестокий и опасный для окружающих. «Такие не должны жить. Их надо не просто изолировать, а истреблять, как бешеных волков», — размышлял Константин Харитонович. Он знал, что приговор этот не обязательно будет приведен в исполнение: пойдет кассация в Верховный Суд, который может смягчить приговор — заменить «вышку» на пятнадцать лет строгой изоляции, а там, глядишь, лет через пять каким-то неведомым образом Полозов окажется на свободе.

Силин попросил водителя высадить его у булочной, недалеко от дома: надо было купить хлеба и ванильных сухарей, любимых им и Олей. Сделав необходимые покупки, с улицы через арку большого дома он вышел во двор, где всегда стояло несколько автомашин. Напротив своего подъезда привычным взглядом охватил вишневого цвета «москвича», в салоне которого сидели двое мужчин — оба в темных очках. При его появлении мотор «москвича» заворчал, а из машины глухо прозвучали три выстрела, и «москвич», как спугнутая птица, рванул с места и, стремительно выскочив на улицу Королева, помчался в сторону проспекта Мира.

Силин почувствовал толчок в спину и боль в левом предплечье. Он сразу понял, в чем дело, и не мешкая шагнул в подъезд к лифту. Оля была дома и, как только он ступил через порог, весело прощебетала:

— Тебе сейчас звонила Татьяна Васильевна.

Бледный, взволнованный, он молча передал дочери портфель с продуктами и быстро снял с себя пиджак. И тут Оля увидела кровавое пятно на рубашке и ужаснулась:

— Что с тобой, папа?

— Ничего страшного: в меня сейчас стреляли, но слава Богу, кажется, спас бронежилет.

Силин быстро снял бронежилет, на матерчатой обшивке которого сразу же увидел две пулевые дырочки и нащупал две застрявшие между броней и обшивкой пули.

— Вызови, пожалуйста, «скорую», — распорядился Силин и снял рубашку. Третья пуля попала в незащищенное жилетом место, прошла навылет в предплечье, не задев кости, поэтому острой боли Константин Харитонович не ощущал, но крови было много. До приезда «скорой» Оля перевязала рану, да так искусно, что приехавший врач похвалил ее. Силина увезли в институт имени Склифосовского. Уезжая, Константин Харитонович наказал дочери, кому позвонить и сообщить о случившемся, и под конец сказал: