Чтение онлайн

Прячется ли теперь Антоша от матери? — думал Матвеи. — Навряд. Больно она его нежит, а он, пожалуй, и не озорничает вовсе. Но ведь не тихоней же растет? Как будто — нет. Глазенки, что фары, — вот-вот зажгутся, прыснут веригинским огоньком. Смышлен! Пойдет, наверно, в братьев. Может, и Николая перегонит а уж Матвея — наверно. Впрочем, кто знает? Матвей зарока не давал весь век зваться шофером. Будет механиком, обзаведется машиной, поди-ка — перегони его тогда! Далеко еще Антону до Матвея! Надо подрасти, попасть в Москву. А попадешь — там скоро не побежишь. Не Коржики! Тут Антон — парнишка хоть куда! Но очутись где-нибудь посереди дороги, на Садовой, когда Матвей несется на «кадиллаке», сигналя трехголосо, — умрет, постреленок, от страха. А посади его рядом с Матвеем в «кадиллак» — вот диву дастся!.. Известно, в деревне тоже можно далеко пойти. Если уж в этакую глухомань, как Дегтяри, пришел трактор… Да! Что же это отец не завел радио? Некультурно получается. Скупится папаня. Вот и дай ему две сотни с половиной. Дать — дашь, а отдачи подождешь. В кузнецах ходил — был тоже прижимист… Чудно все-таки: живет по-старому, зовется по-старому, а уж больше не кузнец. Это Веригин-то!.. Может, только чудится так? Впрямь ли живет он по-старому? Службой дышит! Все равно что шофер. В кармане, поди, профсоюзный билет. Не позабыть спросить, как нынче папаня насчет крестьянства полагает. Один двор остался. Да неужто это веригинский двор? Взглянешь на поветь — что там крестьянского? Рухлядь, да лом, да воробьи… Вон как они стреляют — из-под повети на вяз, с вяза назад, под поветь. У них-то все по-старому. Шумят, чирикают. То ли ссорятся, то ли радуются. Самая пора. Пора хлопот, сердитых драк за счастье. Хорошо! Хорошо подраться за счастье. На вольной воле, в расцвете весны, в теплом духе развернувшихся листьев, пряной земли…

Что-то вдруг помешало Матвею. Наверно, неудобно привалился он головой к дереву.

— А? Кто? — забормотал он, вырываясь из сладкого сна.

Отец стоял над ним, положив ему на плечо руку.

— Вздремнул? Боюсь, не застудился бы. Земля покуда холодна.

Матвей вскочил, молча пошел впереди отца, словно винясь, что заставил себя ждать. Они прихватили заступы, и Матвей начал копать яму для углового стояка под новые стенки хлева. Он работал неторопливо, но на солнышко не оглядывался, рукам висеть не давал и не пускал отца делать тяжелую работу, хотя тот норовил себя показать. Оба припомнили, как спорилось у них дело, когда работали вместе, и все заладилось теперь снова, будто они никогда не разлучались.

Уже перед закатом прибежал к ним Антон с криком:

— Стадо дядя Прокоп гонит!

И они, всадив топоры в бревно, стали раскатывать засученные рукава.

Мавра с Лидией уже стояли за воротами. Прибитая недавним дождем дорога не пылила, улица ясно проглядывалась вдаль, скот виден был весь, и коровы легко узнавались — чья которого двора. Антон с матерью первые разглядели Чернавку — она шла чуть сбоку от стада, вдоль того порядка домов, в котором, почти на краю деревни, стояла веригинская изба. Антон готов был припуститься навстречу стаду, но мать не велела ему отходить от ворот.

Приближаясь, стадо понемногу редело, все больше слышалось мычанье скота, у своих дворов звавшего хозяек, если где не успели отворить калитку.

Чернавка остановилась, не дойдя до дома, косясь то на отставшую от нее корову, то на пару шедших впереди. Лидия стала ее кликать, но Мавра тотчас отстранила невестку и сама взялась голосисто подзывать:

— Чернавк, Чернавк!

Прокоп, для видимости поторапливая свой невозмутимый пастушечий шаг, строгонько прикрикнул на Чернавку. Она пошла. Уже в три голоса зазывали ее во двор обе женщины с Антоном, но она мерно выступала в своих белых чулках мимо настежь открытых ворот, не собираясь остановиться. Илья забежал ей наперерез, взмахнул раскинутыми руками. Она обогнала его, продолжая идти и глядя прямо перед собой лаковыми глазами в очках.

— Примани ее, примани куском! — кричал Прокоп Мавре.

— Беги скорей неси хлебушка, — кричала мать Антону, кидаясь за коровой и опять улестливо призывая: — Чернав, Чернав!

Матвей тоже двинулся на помощь, зашел спереди, стал в линию с отступавшим перед рогами отцом.

Лидия перехватила у Антона на бегу ломоть хлеба, бросилась вперед. Мавра хотела взять у ней хлеб, но Лидия стала отламывать кусок себе.

— Отдай хозяйке, хозяйке отдай! — с сердцем крикнул на нее Илья.

Мавра вырвала ломоть из рук невестки.

— Хороша хозяйка! Спохватилась! — во весь голос откликнулась Лидия. — Меня сразу признала б, а ты покланяйся ей, покланяйся!

Легкой, но уже скорой трусцой Прокоп нагнал корову. Он потряс у ней перед носом коротким своим кнутовищем, спокойно потянул за самую кривулину могучего рога в сторону. Чуть заворачивая, она сделала шага два и стала.

— Потчуй ее, потчуй да мани, — велел Мавре пастух, увидев, как Чернавка раздула ноздри и шумно дыхнула на хлеб. Повернувшись к мужикам, он сказал веско: — Справная животина, Илья Антоныч. Все при ней. Ляжка маленько бедна. А так — куда! Во всем стаде нарядней нету.

Он перевел глаз на Матвея, подмигнул ему с добродушной улыбкой.

— Дворычку прибыл?.. Слыхал от братишки от твово…

Матвей уже давно улыбался ему, изумленный до пясточки знакомым видом коржицкого старожила. Коричневое худое лицо его, словно окованное потемневшей медью, удлинялось бороденкой, похожей на скрученный жгутиком клок газеты — черный волос, как строчки, перевивался с белым. Даже парусиновый вроде халата армячишко, знаменитый тем, что Прокоп его не клал, а ставил, и он стоял, растопырив твердые рукава, — даже этот армячишко по-прежнему колоколом окружал поджарое тело старика.

— Гроши, чай, отцу привез, — еще раз мигнул он.

Матвей смеялся, жал его зачерствелую руку с таким чувством, точно встреча была если не самой любовной, то самой веселой из всех. И он повторил привечанье Прокопа, как оно им сказалось, слово в слово:

— Здравствуй тебе, добрый человек!

Они вошли во двор следом за хозяйкой, голос которой звучал теперь уверенно: Чернавка охотно тянулась за кусочками, пожевывая и мотая головой.

Под поветью опять вспыхнул перекор с невесткой. Пока Мавра наскоро взбалтывала мешалкой пойло и обмывала вымя, Лидия следила за каждым ее движеньем. Она стояла поодаль — руки за спину, одну ногу вперед, чуточек поводя носком туда-сюда. Было в ней что-то от надсмотрщика, придирчиво выжидающего у работника какого-нибудь промаха.

Мавра, ополоснув и смазав маслом руки, сказала, не глядя на невестку:

— Шла бы ты, Лида Харитоновна, в избу. Устанешь стоямши.

Не поспела Лидия выговорить закипевшего в ответ слова, как Прокоп, в голос хозяйке, прибавил:

— Лишний глаз дойке не помога.

— Это ктой-то тут лишний! Я — родня. А ты кто?

— А я никто, — легко ответил Прокоп. — Пастух скотину не сглазит.

— А я что? Пригнала, не сглазила, а сейчас сглажу?

— А коль и не сглазишь, нешто глазеть в подойник можно?

Матвей стал между пастухом и Лидией, совсем по-кавалерски предложил:

— Не пойдемте, Лидия Харитоновна, до горенки? Переодеться, может… к вечере.

Она стихла, от неожиданности зажмурилась, потом раскрыла на него глаза.

— Во чтой-то буду я переодеваться? Из дома вышла — ватник на плечи накинула да в сумку хлеба горбушку сунула. Истрепала на себе все как есть. Чумичкой пришла. Юбку никак вон не отчищу. А только и слышу что одни поношенья… Да кабы знать, рази я…

Она громко всхлипнула.