Чтение онлайн

– И мне придется выйти замуж за этого приблуд-ка, – обронила Елизавета.

Письмо выпало из разом обессилевших пальцев Ди. Он пошатнулся и, наверное, последовал бы примеру упавшей в обморок леди Изабел Кромптон, если бы королева снова не обратилась к нему:

– Я дала слово. А эта записка сослужила свою службу. Более благоприятный момент для получения этого письма трудно себе представить, Ди. Я могу использовать высказанное в нем намерение подтвердить нашу помолвку для умиротворения парламента. Возможно, в конце концов ваше адское зеркало меня не подведет.

Ярости ее как не бывало. Доктор Ди мог торжествовать. Его положение при дворе было спасено. Она хотела использовать Тревани в точности так, как Ди предсказывал столько лет назад.

– Позовите Сесила. И сопровождайте нас в парламент. Я произнесу прекрасную речь, а потом вы останетесь, чтобы объяснить всем собравшимся там идиотам, что у меня связаны руки и я не могу вступить в брак, пока жив этот Тревани. Но имени его не называйте, Ди. Скажите, что я озабочена столь долгим его отсутствием, но сообщу им обо всем, как только соберусь с мыслями.

Она задержалась на ступеньке кареты. Движением подбородка сначала указала на колючее диковинное растение, а потом на письмо Тревани:

– Да, и пожалуйста, Ди, отдайте эту дрянь моей камеристке. Я займусь ею позднее.

Действительно, королевская речь в парламенте была превосходной. Елизавета стояла, опустив голову, всем своим видом зависимой женщины выражая стремление с готовностью подчиниться этому собранию самых могущественных людей. В свою очередь, они делали все возможное для того, чтобы и овцы были целы, и волки сыты, заботясь о благе королевства, не забывая о благе собственном. Она прислушивалась к их доводам в пользу брака и терпеливо выслушивала объяснения о том, что ее отказ родить наследника английского трона создаст угрозу мирному престолонаследию в этой стране. Под конец дебатов она снова встала и заговорила так тихо, что все были вынуждены соблюдать полную тишину, чтобы слышать ее слова.

– Я повторяю еще раз: я вступлю в брак, как только смогу… если Бог не возьмет к себе того, за кого я намерена выйти замуж… – Она помолчала с видом женщины, приподнявшей завесу над величайшей тайной. – Или меня. – Ее лицо на мгновение озарила улыбка, словно она считала себя простой смертной. Потом она глубоко вздохнула и повернулась к Ди. Лицо ее стало настолько непроницаемым, что ни один из присутствующих мужчин не мог сомневаться в том, что она умолчала о большем, чем высказала, и что Джон Ди мог бы дать более пространное объяснение при условии, если от него этого потребуют. – Или же если не возникнет какое-нибудь другое значительное препятствие…

Преград было много, судя по сдержанной речи кроткой, слабой женщины, тщетно старавшейся справиться с волнением. Это была уловка, к которой она давно собиралась прибегнуть. Никто, кроме Ди, не сидел достаточно близко к ней, чтобы видеть, что ни одна слезинка не затуманила этих холодных серых глаз. А когда она поднесла к губам кружевной платочек, то сделала это не для того, чтобы унять слезы, но чтобы скрыть появившуюся на лице торжествующую улыбку победителя, ибо Елизавета Тюдор еще раз одержала победу.

Глориана так и не забрала свое белье с той полянки.

Она вспомнила об этом, когда фургон, переваливаясь с боку на бок, уже катился по равнине к ее ранчо. Она оставила на краю аризонскои пустыни свою непреклонность – о небо! – свою девственность… Что уж тут сокрушаться о сорочке и нижних юбках! Все в ней окаменело, и, судя по ее виду, можно было подумать, что она погрузилась в тяжелые мысли о том, чтобы воздвигнуть гранитный памятник на том месте, где она в последний раз чувствовала себя живым существом.

Она глубоко и прерывисто вздохнула и взялась за носовой платок, но чуткие уши Мод уже уловили ее всхлипывания.

– Что с тобой, дорогая?

– Так, ничего…

– Ничего! Можно подумать, что ты примеряешь эти красные, распухшие глаза и этот водопад, который называешь носом, к своему новому цирковому костюму.

– Я не плачу.

– Разумеется, не плачешь. Ты сейчас напоминаешь мне Келли Фергюсон и то, как она, подобно супоросой свинье, хлюпает и фыркает, оказавшись поблизости от клеток со львами.

Это сравнение отвлекло мысли Глори, и, хотя в нем было мало лестного для нее, на ее лице появилась невольная улыбка.

– Мод! Не смейся над Келли. Она не виновата. Бедняжка не может даже взять на руки кошку, так боится задохнуться от несуществующей грязи.

Мод подняла проницательные глаза на торцевую стенку фургона. За этой стенкой сидел Данте, управлявший Близзаром и Кристелью, тащившими фургон по коварной равнине.

– Что ж, сдается мне, твои мучения продлятся не слишком долго.

– Нет. Он… он скоро… а я… я… – заикалась Глори, но радость от того, что ей удалось справиться с потоком слез, тут же рассеялась, когда ими разразилась не она, а Мод.

– Это я во всем виновата! – Плечи Мод сотрясались от горьких рыданий. – Я годами твердила тебе о том, что ты слишком жестка по отношению к мужчинам, что ожидаешь от них слишком многого. Что тебе пора обратить на это внимание. Но ты никогда не прислушивалась к моим советам!

Свои печали показались Глори пустяком в сравнении с глубоким раскаянием Мод. Забота Глори о приятельнице перевешивала ее собственные страдания. Она усадила Мод на скамью и вложила ей в руки носовой платок, который та начала комкать вместо того, чтобы утереть слезы.

– Мне следовало… я должна была ожидать худшего, когда ты говорила мне об этих квакерах. Ты, дорогая, не так приспособлена к жизни, как я. И от тебя нельзя ожидать, чтобы ты много знала о квакерах.

– О квакерах? Они проповедуют братскую любовь, – заметила Глори, совершенно ошарашенная приверженностью Мод к этой религиозной секте.

– Да, это верно. – Мод шмыгнула носом и взглянула на Глори с горделивой улыбкой, как будто очень обрадовалась ее скудной осведомленности. – Но чем они действительно знамениты, так это своими психиатрическими больницами. Я сразу заподозрила неладное, когда появился Данте с его дурацким использованием окончаний в английском языке.