Чтение онлайн

– Это же антисанитарно! У нас ребенок…

– Мама! Какая еще санитария? Немцы в Химках!

– Ты вот что, ты шмотье вн тащи! Быстрей давай, а то – уеду…

Телега была огромная, на дутых резиновых колесах, и вся в помоечных ошметках. Липа было отпрянула в ужасе, но Люся молча одну за другой зашвырнула в те­легу вещи.

– А ты не боись, – успокаивал мужик Липу, захло­пывая откидной борт, как у грузовика. – Домчу, что твоя такси.

– А сами-то? – поинтересовалась Липа.

– А нам что! – махнул рукой мужик. – Хоть совет­ские, хоть какие – все равно помойку возить. Помои – они и есть помои.

Прибежал Георгий, в руке откуда-то взявшийся чай­ник, носик заткнут тряпкой.

Липа последний раз поднялась наверх, перепеленала Таню, взяла ее на руки.

– Сядем на дорожку… Аня, ты учебники не забыла? Она опустилась на диван. Мяукнул кот, оборвав мол­чание.

– Глаша, если что от Ромы, сейчас же сообщи. Пото­му что всякое бывает… Я не верю…

– Не беспокойтесь, Лимпиада Михайловна. Если что…

– Ну, встали! – сказала Липа. – Жоржик, Люся… Аня! Где ты опять?

Глаша, всклокоченная, проводила их, вытерла слезы и пошла наверх. И уже на лестничной площадке услы­шала, что в квартире – дверь открыта – звонит телефон.

– Кого? – спросила она, тяжело дыша. – Романа Михайловича? А Романа Михайловича нету дома. Рома-па Михайловича убили.

Завод Георгию взрывать, слава богу, не пришлось. Зато он спалил квартиру, правда, только одну комнату, большую.

Лег спать, очень усталый и абсолютно трезвый, как потом клялся Липе, а на самом деле очень усталый, но не абсолютно трезвый. Иначе проснулся бы до того, как Дуся-лифтерша с домоуправом, взломав дверь, разбуди­ли его, слегка подгоревшего. Занялось от электроплитки: ветерок подал занавеску на нее – и пошло…

Отозванная эвакуации в феврале сорок второго Липа пепелище восприняла спокойно, как ущерб войны: «Так – так так, чего же теперь». Больше пожар не об­суждался.

В большой комнате остались несгоревшие металличе­ские скелеты кроватей и стол с обгоревшей столешницей. Липа отодрала ножом окалину со стола, застелила газетами, выравнивая поверхность, и покрыла простыней вместо скатерти.

Почему-то уцелело радио, и теперь в почти пустой комнате с опаленными стенами оно звучало громче пре­жнего, с большим резонансом.

Про пожар Липа забыла, пугалась она только по ут­рам, в недоумении просыпаясь в обугленных стенах. Ге­оргию на заводе дали внеочередной ордер на приобрете­ние мануфактуры; маляры с завода сделали кое-как ремонт, и жнь пошла дальше, только с меньшими удоб­ствами: без трюмо, гардероба, дивана и этажерки с соб­ранием сочинений Чехова, Гаршина и подшивками газет, необходимых Липе для довоенных политзанятий.

Несколько раз Липа звонила в Уланский Александре Иннокентьевне узнать, нет ли вестей от Александра Гри­горьевича, недавно повторно арестованного, но Алек­сандра Иннокентьевна разговор поддерживать не поже­лала и недоумевала, почему Липу-то это так заботит. Все совершенно ясно: вина ее бывшего мужа доказана, освобождение было ошибочным, …Аня проснулась оттого, что чесалась голова. А мо­жет, голова зачесалась, когда она услышала стук в дверь. Принесли телеграмму. В коридоре было темно: что за те­леграмма, Аня разобрать не могла, поставила закорюч­ку вместо подписи и, закутанная в одеяло, на ощупь по­плелась в комнату. Пощелкала выключателем – бесполезно, значит, десяти еще не было. Зажгла коптилку.

Телеграмма была фототелеграммой. Папин каллигра­фический почерк: «В сложных условиях военного време­ни ты с отличием окончила школу, полностью оправдав наши родительские надежды. Поздравляю тебя, желаю крепкого здоровья и дальнейших академических успехов. Твой отец Георгий Бадрецов. 15 июня 1942».

Подпись отца «Бадрецов» кончалась виньетистым рос­черком. Отец давно смирился с тем, что в двойной его фамилии Бадрецов-Степанов первой была – Липина, и теперь уже. не раздумывая подписывался жениной частью фамилии, что всячески отвергал в начале их супружеской жни.

Уснуть не получалось! голова – хоть до крови раз­дери…

…Утром ее разбудил звонок. Она выскочила в кори­дор в одеяле, чуть не сшибла хозяина квартиры. Кон­стантин Алексеевич буркнул то ли «здравствуйте», то ли «вините» и исчез. А выскочила Аня, чтоб опередить бабку. Эта ведьма запросто скажет: «Дома нет». Особен­но если Глеб. А вчера Александр Ильич пришел с двумя ведрами – колонка на углу не работала, – выгнала его, зараза: «Тута тебе не колодец!»

Аня отперла дверь: Левка.

– Анька! Пляши качучу!.

– Не ори! – Аня показала на хозяйскую дверь и при­ставила к уху ладонь трубочкой. – Чего приехал? Сессия?

Левка сунул руку под мышку и откуда-то со спины достал две полбуханки белого хлеба. Хлеб пах пекарней и был чуть влажный от Левкиного пота.

– Держи! Вчера приехал, ночь, пошел в общагу к ребятам, на хлебозавод с собой взяли. Грузить. Посплю часок и опять к ним – у них конспекты есть. Одеяло на­до шерстяное забрать – холодно на торфянике, мочи нет.

После того как Липу отозвали в Москву и с харчами стало совсем туго, Лева устроился на торфяник – в со­рока километрах от Свердловска! он – мастером, Лю­ся – нормировщицей. В институте они по-прежнему чис­лились студентами. Сейчас Лева приехал сдавать сессию,

– Лева! А я аттестат получила! Посмотри.

– Ишь ты! А почему «с отличием» от руки?

– Бланков не было. Приписали. Не болеет Танька?

– Тьфу-тьфу… – Лева тяжело вздохнул и, не разде­ваясь, лег на Анину постель. – Спать хочу, подыхаю.

Ань! Ты почему такая красивая? И толстая какая-то, румяная вся. Другие вон: кожа да кости…

– Это с виду. А так-то я дохлая: в библиотеке засы­паю, трамвай, пока совсем не подойдет, номера не вижу. Софья Лазаревна говорит: от плохого питания. Грибов хочешь?

– Это грибы? – Лева боязливо ткнул пальцем в та­релку с какими-то блинами зловеще-бурого цвета.

– Грибы. Валуи соленые. Вполне съедобны. Это они только с виду.

Он отщипнул кусочек.

– Соль голая!

– И хорошо! – засмеялась Аня. – Поешь – пить хо­чется, напьешься – есть не хочется.

– Ты их все-таки не надо… – Лева опасливо покосил­ся на грибы. – Траванешься – и до свидания. Я тебе в следующий раз чего-нибудь питательного прихвачу. Луч­ку зеленого. Ты ешь хлеб, ешь…