Кордон
Шрифт:
ты и тут же на его глазах выбросит в иллюминатор. Матвею Сидоровичу и в голову не приходило, что они летели не за борт, а оказывались в корзине у другого матроса…
— Капканами и палками крыс не уничтожишь, — авторитетно заявил Заборов фельдфебелю. — С ними надо поступать по-другому…
Матвей Сидорович от кого-то слыхал, что, если поймать крысу и, подпалив шерсть, отпустить, помещение тотчас же покинут вместе с ней все ее сородичи. Сам Заборов этот метод испробовать не успел, но мудрый опыт борьбы с мерзкими грызунами за что купил, за то и продал. Хозяйственники разошлись друзьями. Однако приготовленный накануне для обмена мешок с прелым лавровым листом старшему боцману сплавить не удалось. Пустым осталось и место в трюме, приготовленное для пяти кулей обещанной рыбы.
В тот же вечер Заборов услышал частый колокольный звон и панические крики людей, бежавших к рыбному складу, из которого валили клубы дыма. Не успел Матвей Сидорович с моряками добежать до места происшествия, как огонь был потушен.
— Что там произошло? — спросил Заборов у солдата инвалидной команды.
— Теантер! — с улыбкой ответил тот и удовлетворил любопытство моряков — Какой-то дурак посоветовал нашему фельдфебелю подпалить крысу и отпустить. Он, недотепа, так и сделал. Крыса забегала по лабазу и в двух местах подожгла сухую рогожу.
— Свою голову фельдфебелю надо иметь, — пробурчал Заборов, преодолевая смущение. — Нечего глупые советы слушать. — Он заспешил с матросами на корабль.
Потом до Заборова дошли слухи, что фельдфебель собирался при встрече набить ему морду. «А за что? — возмущался Матвей Сидорович. — И до чего же люди бывают неблагодарными! Сам, ядреный корень, уши распустил и бухнул в колокола, не заглянувши в святцы. Набьет морду! Оборзел фельдфебель».
По верхней палубе фланировал вахтенный офицер лейтенант Пилкин. Заборов подошел к нему, пожаловался:
— Ну во что, Константин Павлович, превратили нашу «Аврору?» Уродина, а не фрегат. На этот борт глянешь, — сердце радуется: все, как есть, на военном корабле; а сюды поглядишь, — душа плачет: фрегат без пушек. Коммерсант, ядреный корень, да и только! Начальству,
конечно, виднее, но я, будь на то моя воля, ни за что не оазрешил бы так калечить «Аврору». Где было видно, где было слышно, чтобы с военного корабля орудия снимали? Кто мы теперича? Наполовину моряки, наполовину сухопутные. Отгородили фрегат от моря боном, как корову стельную от стада…
— Так надо, Сидорыч, — не поддержал его Пилкин.
— Кому надо-то? — придирчиво спросил Заборов. — Видел я в энтот день господина Изыльметьева. Его благородию плакать хотелось, когда орудия с корабля уносили. Ему, сказывают, сам генерал-губернатор приказал так сделать.
— Ну, а чего, Сидорыч, не заступился? — хитро вставил лейтенант, — Пошел бы к губернатору и сказал: «Я, старший боцман корабля, возражаю категорически, ваше превосходительство, против такого произвола. Это самоуправство, насилие!»
— Вам бы только шутки шутить, ваше благородь, — недовольно отозвался Заборов. — А я, ядреный корень, и сам собирался итить к генералу, но господин Изыльметьев удержал.
— Вот это Иван Николаевич сделал зря, — разыгрывал старшего боцмана Пилкин. — Не удержал бы, орудия на «Авроре», глядишь, остались бы на своих местах.
— Может, и остались бы, — серьезно ответил Матвей Сидорович. — По-разумному, пушкам место на корабле.
На палубе появился лейтенант Александр Максутов. Он издалека поприветствовал вахтенного офицера и старшего боцмана, повернулся к сопкам, на перешейке которых сооружалась батарея. Убедившись, что его подчиненные уже работают, направился к бортовому трапу.
— Когда ждать на обед, пехота? — шутливо выкрикнул вслед князю Пилкин.
— Извольте, морские волки, известить нас об обеде колоколами громкого боя! — задорно откликнулся Максутов. — Ваш корабль защищать готовимся.
— Мои комендоры обеспечат «Авроре» полную безопасность! — прокричал вывернувшийся откуда-то прапорщик артиллерии Николай Можайский.
На палубу вышла группа гардемаринов, за ней — мичманы Пойов, Фесун, Михайлов. Все они без задержки покинули корабль. Несколько раньше ушли на берег с унтер-офицерами команды матросов. Авроровцы спешили по своим новым местам, на береговые батареи, которые не-
обходимо было за короткий срок привести в полную боевую готовность.
В порту начиналось обычное трудовое утро. И никто в Петропавловске не знал и не мог знать, что готовит им день грядущий, 17 августа 1854 года.
— Гляньте-ка, ваше благородь! — Заборов показал рукой в сторону Бабушкиной горы. — Никак, дым?
— Дым, — подтвердил вахтенный офицер. — Это сигнал с обсервационного поста: «Вижу корабль».
— Какой, чей корабль? — недоуменно спросил боцман, не скрывая беспокойства.
— А вот это, Сидорыч, пока никому неизвестно, — ответил Пилкин. — С обсервационного поста заметили в океане смутное пятнышко и дали сигнал. На Дальнем маяке сами еще не знают, во что превратится эта едва видимая точка.
— Так ведь то, ядреный корень, могет быть так и эдак, — встревоженно рассудил Заборов. — Войной, поговаривают, пахнет.
— Тут ты, батенька мой, абсолютно прав: может быть так и эдак, — с улыбкой ответил Пилкин. — О сигнале с мыса пойду доложу командиру корабля.
Дым на Бабушкиной горе насторожил весь Петропавловск. Люди приостановили работы. Теряясь в догадках, они находились в томительном неведении. Солдаты, матросы, портовые рабочие смотрели на серый столб дыма, с нетерпением ожидая дополнительного сигнала.
На «Аврору» прибежал запыхавшийся посыльный. Он передал вахтенному офицеру распоряжение Завойко: генерал вызывал командира корабля с офицерами к себе, в губернскую канцелярию. Вестовые замахали с фрегата флажками, созывая командиров морской азбукой к Изыльметьеву…