Консул
Шрифт:
До Вавилона было верст пятьдесят, и остатка ночи не хватало, чтобы доскакать по темноте и холодку. Поднялось красное солнышко, плющась в мареве, и стало нагонять теплынь, обещая прогреть воздух до несносной духоты – вокруг пустыня, а весна тут короткая. Растения в спешном порядке отзеленели, отцвели со взрывною силой, и теперь увядали, пережидая долгое сухое лето.
Позавтракали, не слезая с седел. Эдик выдал каждому по куску соленого сирийского сыра и горсти очень вкусных, почти черных фиников.
И вот, за очередным поворотом, открылся древний город, «вечное обиталище царственности». Увы, не вечное…
Северная крепостная стена была развалена наполовину, и представляла собой гряду вывала кирпичей, занесенную красной пылью. Вернее, три параллельные гряды, ибо столько было стен вавилонских. Уцелело всего десять башен вразброс – квадратных, со ступенчатыми зубцами, а за ними лежали бесконечные ряды руин. Некогда богатые дома сохранились лишь до первого этажа, очень редко – до второго.
Преторианцы подъехали с севера, выворачивая на берег Евфрата, и попали в город через парадные ворота Иштар, башни которых были сплошь облицованы синими изразцами. Изображения львов, быков и сиррушей из желтого и белого кафеля отливали глянцем на блестящей синей глади.
Двойные ворота занесло песком до такой степени, что пришлось пригибать голову под полукруглыми сводами. А дальше копыта коней зацокали по Дороге Процессий, от которой осталось одно направление, прорезавшее два ряда курганов.
Слева уходил кверху холм повыше, скрывавший под наметами песка храм Иштар, справа глыбились курганы пониже – дворцы царя Навуходоносора. Одна лишь арка выглядывала из наносов, да кое-где торчали пеньки каменных столбов, жалкие остатки некогда гигантского колонного зала-ападаны.
Аркады висячих садов Семирамиды превратились в сыпучий холм, и лишь неровные уступы выдавали местоположение погребенных террас чуда света.
Ветер посвистывал, выдувая тоскливую песнь запустения и гибели. Вавилон пал…
– Смотрите! – воскликнул И Ван, вытягивая руку и указывая на кучку камней, сложенную посередине дороги. Верхний камешек придавливал синий лоскут. – Эта мета оставлена Лю Ху!
– А сам-то он где? – заоглядывался Эдик.
– Должен быть где-то рядом…
– Вон, вроде следы от копыт, – присмотрелся Гефестай. – Как будто к дворцу свернули…
– Свернем и мы, – сказал Сергий, поворачивая Пепла.
Развалины дворца хранили безжизненную тишину, одни лишь ящерки пробегали по щербатым останцам его стен, украшенных рельефами из глазурованного кирпича – на ярко-синем фоне тянулись к солнцу «древа жизни», а понизу шествовали львы.
– Лёха! – негромко позвал Лобанов.
Послышался шорох, и между вывалов битого кирпича, пересыпанного песком, замелькала блуза конфуцианца. Обычно неприступное лицо ханьца сияло улыбкой.
– Я вас дождался, мои драгоценные спутники! – сказал он, кланяясь. – Го Шу схвачен арабами, думаю, они и сами обманулись, приняв нашего брата за врача. Арабов человек двадцать, они собрали несколько десятков людей, готовясь отправиться в путь и продать их подороже в Хараксе – это в устьях реки… Го Шу отправится с ними, ибо раб-врач стоит дорого…
– Не отправится, – заявил Сергий. – Ты на коне? Показывай дорогу!
Лю Ху метнулся за конический холм, и вскоре над руинами разнеслось эхо, порожденное глухим топотом копыт. Конфуцианец выехал на солнце и зарысил впереди отряда – мимо внутреннего города, мимо гигантской башни Этеменанки из семи разноцветных ступеней, сильно поврежденных оползнями.
– Сюда!
По широкому проспекту Айбуршабум, смахивающему на сухое русло меж обрывистых берегов, отряд выехал к каменному мосту через Евфрат, чьи воды здорово подточили семь кирпичных быков.
– Не рухнет? – засомневался Чанба.
– Арабы переправились на тот берег, – сказал Лю Ху.
– Вперед!
Преторианцы и двое ханьцев, потерявшие третьего, перешли мост и выехали на улицу бога Адада, рассекающую по прямой угрюмые развалины.
Одолев шагов двести, Сергий различил гортанные крики, доносящиеся из-за руин, заросших тамариском.
– Это они, – приглушенно сказал Лю Ху.
Сергий не стал никого посылать на разведку.
Спрыгнув с коня, он взобрался по вывалу кирпичей на верх, занесенный песком, и пополз, пока между щербатых останков колонн не разглядел большую площадь, уставленную черными шатрами. Арабы в просторных одеждах бегали, галдя и собираясь в путь – споро складывали полотнища палаток, нагружали верблюдов огромными кувшинами-хумами и коническими корзинами.
А посреди площади сидели на корточках связанные рабы, их охраняли шестеро скучающих арабов с копьями и при мечах. Все рабы были одеты в странные парфянские юбки вроде саронгов. И лишь один из рабов выделялся на этом фоне – Го Шу, преющий в блузе.
Услышав чье-то дыхание, Лобанов резко обернулся. К нему подползал Искандер.
– Ну, что? – шепнул эллин.
– Гляди, – показал принцип-кентурион. – Если мы снимем стражу и одновременно зайдем с тыла, то сумеем быстро освободить пятерых-шестерых невольников, а они уже сами вооружатся тем, что имеется у стражников. Арабы крутятся у шатров, а между ними и рабами – верблюды. Работорговцы могут и не заметить, что их товар получил свободу!
– И мы с ними вместе атакуем арабов, – довершил мысль Сергия Тиндарид. – А если рабы не согласятся?
– Да и черт с ними! Хватаем Го Шу и смываемся.
– Хм… Надо попробовать.
– Тогда ты с Гефестаем и Лю Ху засядешь тут – вы у нас лучше всех управляетесь с луками, а я поведу остальных в обход. Увидите нас на позиции – начинайте отстрел!
– Будет сделано, – оскалился Искандер.
Сергий поспешно спустился, послал наверх кушана и последователя Кун Цю, а Эдика и с И Ваном повел за собой.