Конагер
Шрифт:
«Когда не знаешь, как быть, Эви, сядь и подумай. Лишь разум выделяет человека из мира животных».
Вот сейчас ей очень надо подумать. Стояла засуха. Солнце опалило, иссушило землю, высосало влагу из травы, превратило деревья в сушняк. Джейкоба не будет несколько недель. К его возвращению она должна приготовить ему подарок — показать что-то такое, о чем можно сказать: «Вот, смотри, это сделала я!»
Выцветшее, затянутое пылью небо да пустынная, унылая земля мало давали пищи для ума, во всяком случае, для ее пытливого, беспокойного, живого ума. Прежде всего ей необходимо занять себя, а также и детей. На их попечении три лошади, которых надо выезжать, кормить, поить и давать им работу. Лабану одиннадцать лет, но ему приходилось помогать отцу и соседям — случалось доить коров, рубить дрова, участвовать в уборке урожая. Он сильный, честный мальчик и, похоже, испытывает к ней симпатию.
Руфь — живая, темпераментная, непоседливая девочка. Ей, пожалуй, больше всех будет недоставать общества.
Постепенно Эви определила свои планы. Они начнут с обследования окрестностей, изучат местную растительность, вскопают огород и проведут оросительную канаву от источника, заготовят дрова для очага и запас на зиму. Работа тяжелая и изнурительная, к тому же еще что-нибудь обязательно возникнет. Но должны быть и развлечения… какие-то увлекательные занятия после трудов. Лабану нужно давать больше свободы, хотя и не забывать о воспитании ответственности — он всего лишь мальчик, и довольно маленький мальчик.
А картина вокруг открывалась такая безрадостная. Только два цвета — бурый и серый. Когда-то, в давно ушедшие времена, здесь, среди холмов, плескалось озеро. Теперь его дно поросло травой, которую прямо на корню высушило солнце.
— Лабан, — позвала Эви, — мы должны поближе познакомиться с нашей землей. Для скота потребуется много воды. Может, рядом есть другой источник. Хорошо бы его найти.
Мальчик поднял на нее глаза.
— Да, мама, но… вдруг встречу индейцев?
Она пытливо заглянула ему в лицо.
— Почему ты так решил?
— Сокорро говорил, что здесь в горах живут апачи, а еще иногда приходят дикие индейцы с Границы.
Она не знала, верить ему или нет. Джейкоб не упоминал об индейцах, и слухов о них до нее не доходило. Но Лабан правдивый мальчик. Если он сказал, что слышал разговор, значит, слышал… или так понял.
Они медленно прошлись по холму за хижиной, описав полукруг. Под кедрами валялось немало сушняка — упавших сучьев, разбитых молнией или рухнувших от старости стволов деревьев. По крайней мере в этом году им не придется беспокоиться о топливе. Кроме того, она увидела несколько хороших бревен.
— Если бы нам удалось притащить их к хижине, — вслух подумала Эви.
— Запросто, — откликнулся Лабан. — Обмотаем их цепью или веревкой и впряжем лошадь. Можно Черныша, он спокойный старичок.
К заходу солнца Джейкоб Тил находился в двадцати милях к востоку от дома и искал место для ночлега. На гребне гряды, как ему помнилось, за небольшой расселиной есть кедровое урочище. Там, в скалах, во впадине часто скапливалась вода. Он добрался до конца тягуна, перевалил за гребень и въехал в расселину. Приседая на задние ноги, лошадь соскользнула с крутого обрыва и стала подниматься на другую сторону оврага — и тут из-под копыта сорвался некрепко сидевший плоский камень. Лошадь упала. Отчаянно пытаясь найти опору ногам, она перекатилась на спину. Сапог Джейкоба зацепился за стремя, и, когда лошадь перевернулась, передняя лука седла тяжело придавила ему грудь.
Внутри что-то хрустнуло. Не было ни боли, ни страха, только какое-то удивление.
Смерть, как он всегда себе представлял, есть событие драматическое, полное боли; или же можно медленно умирать от болезни, в окружении друзей. Лошадь брыкалась, напрягалась, попыталась подняться и снова упала. И тут пришла боль… сокрушительная, страшная, удушающая боль.
Но вес лошади больше не давил на него, хотя нога все еще оставалась в ловушке. Ему удалось приподняться на локте и осмотреть себя. Рубашка и куртка покраснели от крови. Он почувствовал головокружение и слабость. Затем взглянул на лошадь.
Нога у нее оказалась сломана, из рваной раны уродливо торчала кость.
Он нащупал ружье, медленно и осторожно вытянул его из чехла.
— Прости меня, Бен, — сказал он и выстрелил коню в голову.
Тот резко дернулся и замер.
Еще мгновение он помедлил, опираясь на локоть, посмотрел на вечернее небо, где зажглась первая звезда; оглядел пыльную расселину, окровавленное седло. Он был обречен — даже если бы здесь оказался врач, ему уже ничем нельзя помочь. Он все еще держал в руке ружье, но воспользоваться им у него не хватало духу.
Он лег на спину, чувствуя, как что-то рвется в груди, взглянул в небо и позвал:
— Эви… Эви, что же я с тобой сделал?.. Лабан… Руфь…
Если бы он смог доползти хотя бы до тропинки. Если бы его кто-нибудь нашел. Если бы он смог…
Потом он умер. И лежал неподвижно, а легкий ветерок шевелил его волосы и набивал понемногу пыль в складки одежды.
Он умер в одиночестве, как часто умирали на Западе люди, пытавшиеся что-то совершить, чего-то добиться. Иногда тела их засыпало песком, иногда их кости растаскивали койоты, оставляя несколько пуговиц, потрескавшийся каблук да проржавевший кольт.
Кого-то из них находили и хоронили, другие высыхали, рассыпались в прах, и ветер уносил его в прерию. Одним из них и был теперь Джейкоб Тил.
Глава 2
Через три недели после отъезда Джейкоба у хижины Тилов появился дилижанс.
Первой его увидела Руфь. Она собирала хворост на склоне холма и вдруг заметила вдалеке облако пыли. Несколько мгновений она вглядывалась в даль, затем, бросив охапку, помчалась к дому с криком:
— Мама! Мама! Кто-то едет!
Эви упустила тряпку, которой мыла посуду, и, вытирая руки о фартук, подошла к двери. Прибежал Лабан из загона, где он мастерил из веток кустарника навес для трех лошадей и коровы, приведенной из Миссури на привязи за фургоном.
Прикрывая ладонями глаза от солнца, они смотрели, как приближаются несущиеся галопом лошади, полускрытые облаком пыли. Внезапно упряжка свернула на дорожку, ведущую к их двору.
Это был конкордовский дилижанс, запряженный четверкой лошадей. На облучке сидели двое мужчин. Еще двое находились внутри кареты. Возница натянул вожжи и воззрился на семейство, стоявшее в дверях хижины.