Чтение онлайн

Фотографы и художники работать к нам не шли, им не нравилось, что начальство бранит качество любой съемки, чтобы сбить цену. Не шли и авторы: платили нерегулярно. Деньги мы получали в бухгалтерии мебельной фабрики нашего магната где-то возле МКАД. Тетки в процессе бесконечного чаепития и сидящие в чатах девушки нас очень не жаловали: «навязались на нашу голову». Занимались нами неохотно, так что конверты мы получали с большим опозданием: издатель, мол, в отъезде, некому подписать документы на выплату. Авторы, ожидающие гонорара по нескольку месяцев, отпадали один за другим. Затем уволили верстальщицу Любу, потому что директор два раза не заставал ее на рабочем месте, требуя срочно переверстать давно готовые полосы. Люба весь день ждала работы, работы не было, ибо не было бильда, и уходила в половине седьмого. Через пятнадцать минут возникал Олег Андреич с вопросом «кто позволил, когда верстка идет». Тут я стала потихоньку догадываться о принципах оптимизации.

Затем уволили наборщицу, и набирать выносы, вносить правки в полосы и подписывать фотографии стала я — как самая владеющая слепым десятипальцевым методом. Затем оказалось, что художник не успевает верстать полосы в одиночестве, и я стала осваивать верстку, потому что работа стояла. Несколько полос мы сверстали на пару с новым бильдом, потом его тоже уволили. Затем уволился художник: работать за троих ему уже не хотелось — а тем более объясняться в отсутствие бильда с фотоагентствами, которым бухгалтерия мебельной фабрики задерживала выплаты точно так же, как и нам. За художником уволилась корректор, которой не платили три месяца: забывали в какой-то приказ включить. Вычитывать полосы за корректора села я как самая грамотная.

Потом уволили ответсека и секретаршу, так что делать план номера, составлять гонорарные ведомости на авторов и отвечать на бесконечные звонки опять-таки стала я. К этому времени все тексты в номере писали мы вдвоем с Ефимычем и фотографировать старались тоже сами — цифровиком главного. Верстал новенький мальчик, гордый тем, что ему, недоучке, доверили такую важную работу. Лупоглазый отдел маркетинга и бабца из распространения были уволены как не справившиеся с работой, и мы с главным задрожали, предвидя, как нас сейчас обременят их денежной отчетностью, и приготовились бастовать.

Наконец, оптимизация завершилась. Коммерческий директор собрал нас и объявил, что проект закрывается как не оправдавший себя. А деньги за последние два месяца, спросили мы. Когда собственник приедет из деловой поездки, ответил он. Мы унесли домой чашки, вывезли бумаги, стерли свои файлы из памяти компьютеров. Наш офис опечатали. Зарплату выдали только белую, по две тысячи рублей на рыло.

— Дураки, — протянул главный, когда мы вышли из здания, и пожал плечами. — Хороший был журнал.

Профессиональный дедушка

— Катюша, а ты не знаешь, где Сережа?

Только мой свекор может позвонить в воскресенье в полдевятого утра. Толстый веселый Борис Алексеич, хлопотливый хлопотун, профессиональный дедушка, когда до него удается довезти детей.

Он на ногах с половины седьмого и ждать до одиннадцати не собирается. Он уже встал и подкрепился, и прочитал газету, и прослушал радио, и навел порядок в инструментах, и покрасил потолок в ванной комнате.

Борис Алексеич делает дома нескончаемый ремонт. Мы с детьми иногда приезжаем к ним в Калугу, и последние четыре года он делает ремонт. Весело, с прибаутками, постепенно — меняет двери, меняет окна, меняет розетки, переклеивает обои. Он уже завершил кухню и спальню, но в большой комнате за дверью громоздятся доски, а под диваном стоят ведерки шпаклевки, а в кладовке упаковки цемента, и Елена Андреевна иронически морщится, но ничего не говорит.

Елена Андреевна элегантная дама, днем она преподает историю России в местном вузе, а вечерами пишет на заказ рефераты, курсовые и дипломы, вооружившись пачкой крепких сигарет и чашкой смоляного кофе, и Борис Алексеич ходит фыркая и говорит «Лена, ты много куришь!»

Она зарабатывает на жизнь, а он делает ремонт. Он военный пенсионер, он не работает, поэтому он готовит, убирает, приводит в порядок дачу, читает газеты, рассуждает о политике и солит огурцы.

Каждую осень он привозит нам калужским экспрессом поздние осенние яблоки в ящиках. Слои яблок переложены газетами, и когда снимешь крышку и сунешь туда нос, накатывает волна запаха. Так бы стояла и нюхала. И нюхала бы. И стояла бы.

Борис Алексеевич катается шариком по дому, и ему все любопытно:

— Шурик, а это у тебя что за тетрадка здесь лежит?

— Дед, не трогай, а?

— Да я не трогаю, я просто посмотрел, голограмма на ней, что ли? Или как это называется, когда изображение переливается? Маша, а ты носки сама умеешь надевать? А почему ты тогда без носков?

— А я босиком по полу хожу, мама разрешает.

— А пол-то грязный… Ты бы помыла, маме бы помогла.

— А я не умею.

— А я тебя научу. Вот мы с тобой поделимся, тебе та половина, а мне эта. А ну, кто быстрее?

— А я не умею.

— А я научу. Пойдем ведро наливать. А ты, Шурик…

— Я Саша!

— Саша-простокваша. А ты в магазин сходи, а то мама голодная придет…

Я была на работе, но живо это слышу.

Я помню, как шла с работы в половине девятого вечера, когда свекор впервые у нас гостил, и думала, что сейчас мне надо будет живо приготовить еду, и купать Машку, и развлекать свекра разговорами…

Розовая, вымытая Машка сидела в постели в махровом халате. Выгулянная собака спала под балконом. Меня ждала кастрюля с картофельным пюре, котлеты и малосольные огурцы горячей засолки («Это мы с дедом солили», — гордо заметила Машка).

Саша злобно переписывал доклад по биологии, потому что деду не понравилось первое его исполнение.

— Катюша, — сказал Борис Алексеич, подсаживаясь ко мне поближе, когда я наелась и упала на диван. — Вот ты в журналистских кругах вращаешься, ты мне объясни, Евгений Киселев — он что за человек? Я что-то совсем его не понимаю.

Утром дед поднял Сашу на зарядку. Сын огрызался, делал вид, что сейчас умрет, отжимался с видом «на, только отстань», и мне было стыдно и неловко.

Когда дед уехал, сын сморщил морду и спросил: «Ну ты-то меня не будешь заставлять отжиматься?»