Компаньонка
Шрифт:
Дрожащим голосом задаю вопрос, который ей больше всего не хочется слышать:
— Они опять вместе?
— Ага, — вздыхает она, уставившись на открытый ящик, и принимается грызть ногти. Теперь ей стыдно даже за то, что я с ней говорю обо всем. Это меня еще больше бесит, терзает — все, что угодно. Всхлипываю:
— Он с ней, с ней, он с ней!
— Да, с ней! — взрывается она. — С ней и в Барселоне, — и медленно, членораздельно, добавляет: — Дошло до тебя?
Слезы куда-то деваются. Мгновение назад, когда я плакала, было значительно легче. А сейчас в живот будто кто-то впился и не дает дышать. Она читает боль у меня на лице, но мне так плохо, что я не в состоянии даже ругаться с ней — пусть лишь уберется из моей каюты. Пристально смотрю на нее.
— Что случилось?
— Слушай, иди, порисуй. Оставь меня одну.
— Хотя бы раз ваше величество меня не выгоняло бы! С меня хватит! И все из-за какого-то мачо тупоголового!
Она подходит к чемодану и изо всех сил дает ему несколько тумаков. Затем достается ящикам. Она разбрасывает по каюте все, что попадается ей под руку. Что-то летит в зеркало на туалетном столике: оно с грохотом падает на пол и разбивается.
Бросаюсь к ней. Моя рука готова опуститься ей на лицо, но она впивается в нее своими маленькими острыми зубами. И остается висеть на ней, как чудовище из фильма ужасов. Я пытаюсь высвободиться — ничего не выходит.
Ору:
— Ax ты сучка! Отпусти мою руку немедленно!
Когда она разжимает зубы, боли нет, но мне так плохо, что я без сил падаю на кровать. На руке кровоточит рана. Зачем-то тру руку о простынь, будто это остановит кровь, и кричу:
— Иди в задницу! Убирайся отсюда, тварь! Чтоб я тебя больше не видела!
Она смотрит на меня с невероятным презрением и ненавистью и, дав еще раз тумака чемодану, выбегает прочь. Хлопнув дверью так, чтобы грохот был слышен по всему кораблю.
Остаюсь лежать, глядя на кровоточащую рану. Мы в Барселоне.
Надо немедленно уйти с корабля.
Собираю осколки зеркала в платок, который я накидывала на это зеркало несколько дней назад. Отправляю все в мусорную корзину. Остальное — бумажки, конверты, прочие вещицы — убираю в чемодан, изумрудно-зеленый, как голова селезня. Поскольку я складывала все кое-как, чемодан теперь не закрывается. Я сейчас тоже не в том состоянии, чтобы таскать переполненные чемоданы. Пусть уж вся канцелярия остается на корабле… Мне все это не очень-то дорого.
Несу все обратно на стол. Собираю с пола в корзину оставшийся мусор. Надеваю брюки. Достаю спрятанные под кроватью деньги и запихиваю их в передние карманы брюк. Здесь хватит не только на билет на самолет, но и на то, чтобы без забот прожить минимум три месяца. С трудом запихиваю оставшиеся вещи в японскую черную сумку и сажусь верхом на чемодан, чтобы его закрыть.
Может, побыть немного в Барселоне? Отдохнуть? Нет, нет. Я должна скорее вернуться домой: в тот город, которому я принадлежу. Пока я не дома, мне не обрести покой.
В душе покидать корабль не хочется. От этого тоже тяжело. А чего я собираюсь добиться, оставшись? Чего мне удалось добиться до сегодняшнего дня? Обычно то, что достается с трудом, перестает радовать, когда оказывается в руках. У всякого насилия своя метафизика: так как овладеть объектом стоит усилий, унизительные воспоминания об этих усилиях всегда будут отравлять вкус победы. В результате единственное, чего удается добиться, не столько радость, сколько отчуждение. К тому же, самый опасный вариант этого отчуждения: смесь усталости и стыда перед собой.
На самом деле я сейчас попросту убиваю время. Можно, конечно, сидеть и ждать его, если уж мне так хочется опять не успеть сойти с корабля. Но я бросаюсь вон из каюты, пока все сомнения, опасения, бессилие, страдания и вызванная ими жалость к себе не парализовали меня окончательно. Монотонно, как молитву, бормочу утешение, которое позволяет мне дышать: еще есть время, еще есть время до отхода из Барселоны. У меня еще много времени.
Оказываюсь у бассейна. Вокруг почти никого нет. Глядя на воду, размышляю: сегодня ночью из бассейна выпустят воду, а рано утром его будут чистить. Его ведь чистят раз в два дня.
Перед глазами встает картинка: раннее утро, кристально чистый бассейн. Вспомнилось, как его чистят — подбирают каждую соринку, трут, начищают до блеска щетками. А потом, хорошенько сполоснув из шланга, заливают чистейшую воду. Вот бы кто мне так мозги прочистил. Я согласна на потерю памяти. Для чего нужны воспоминания, раз они заставляют страдать?
Бросаюсь в бар, терзаясь противоречивыми желаниями: вот бы никого не встретить по пути, вот бы встретить, кого надо. Опускаюсь на стул у стойки. За стойкой тот умник-бармен, который читал Пруста. С кинозвездой попрощаться не придется? Не увижу в последний раз ее прекрасных коровьих глаз? Как бы мне хотелось, чтобы она протянула мне бумажку с номером своего телефона и сказала: «Мне бы очень хотелось повидаться с вами, когда мы вернемся на родину. Если, конечно, вы не против!» Но я знаю, что она этого никогда не сделает.
А известный писатель и его любовник — их я разве больше не хочу видеть? Разве я не собираюсь как ни в чем не бывало извиниться за грубости, которые наговорила прекрасному нарциссу?
Я ведь должна попросить прощения еще и у Капитана. И что? Он от этого лучше не станет.
Какая все это чушь! Почему я занимаюсь такой ерундой? Для полноты картины надо еще с Мэри Джейн дружбу наладить на прощание!
Мэри Джейн: меня трясет от этого имени, как подопытное животное от разряда тока. Мэри Джейн: тупая ледышка, оплот заурядности.