Чтение онлайн

Все усаживались, как могли. Только Кшикевичу, человечку с квадратным лицом, остренькой бородкой, всегда игравшему на сцене злодеев, не хватило места за столом, и он принял на себя роль распорядителя. Его желтое, будто из кусочков склеенное лицо поминутно мелькало то в одном, то в другом конце комнаты.

Янка наблюдала, как постепенно у гостей оживлялись лица, блестели глаза. Обстановка разряжалась.

Серебряные канделябры, букеты, корзины с фруктами, бутылки — все это составляло фон, на котором вырисовывались раскрасневшиеся физиономии актеров.

Вслед за первыми же выпитыми рюмками начало прорываться веселье, слышались шутки, смех.

После тоста, провозглашенного редактором в честь именинницы, поток голосов с неудержимой силой залил всю комнату. Гости говорили, смеялись, острили. Хмель розовым туманом веселья уже окутывал сознание и наполнял сердца радостью.

Посреди ужина в передней раздался резкий звонок.

— Кто бы это мог быть? — спросила Цабинская, осмотрев присутствующих.

Все приглашенные были на месте.

— Няня! Открой дверь.

Няня суетилась возле бокового столика, за которым сидели дети; открыв дверь, она тотчас вернулась.

— Кто же там?

— А никто, этот желтый нехристь! — презрительно заметила нянька.

Актеры прыснули со смеху, услышав такое определение.

— Ах, правда, не хватает Гольда! Дорогого, бесценного Гольда!

Гольд вошел, кланяясь обществу и пощипывая редкую рыжую бороденку.

— Как поживаешь, нехристь?.

— С шабаша явился?

— Эй, жид! Иди сюда, здесь для тебя кошерное местечко приготовлено.

— Кассир! Жемчужина всех кассиров, иди к нам!

— Фундамент труппы нашей!

А кассир все раскланивался, не обращая внимания на град ядовитых насмешек.

— Уважаемая хозяйка простит меня за опоздание. Моя семья живет на Шмулевизне, и мне пришлось сидеть с ними до конца праздника.

— Ну, и кугель и шабашовка так пришлись тебе по вкусу, что ты не торопился на католический ужин…

— Прошу, уважаемый. Если не хочешь есть, то пить-то тебе, наверное, можно, — усадил его Цабинский, освободив место рядом с собой.

Гольд, примостившись возле хозяина, продолжал улыбаться, в то время как все более злые насмешки градом сыпались на его курчавую голову.

Пропуская насмешки мимо ушей, Гольд принялся за еду. Он стоически выдерживал подобные атаки и оскорбления, которых актеры для него никогда не жалели, мстя за ростовщические проценты.

Когда о нем немножко позабыли, Гольд заговорил:

— Я принес вам свежую новость; вижу, никто еще не знает.

Кассир вынул из бокового кармана газету и начал громко читать:

— «Панна Сниловская, популярная и одаренная актриса провинциальной сцены, известная под псевдонимом Николетты, получила разрешение на дебют в Варшавском театре. Первый раз актриса выступит во вторник в «Одетте» Сарду. [18] Будем надеяться, что дирекция в лице пани Сниловской сделала ценное приобретение для сцены Варшавского театра».

Гольд спрятал газету и, как ни в чем не бывало, продолжал есть.

Все остолбенели: новость была потрясающей.

— Николетта на варшавской сцене? Николетта дебютирует? Николетта?! — слышалось со всех сторон перешептывание актеров, пораженных, уязвленных, взволнованных этой новостью.

Все взоры обратились на Майковскую и Пепу, но те молчали. Лицо Майковской приняло презрительное выражение, а Пепа, не в силах скрыть злость, принялась машинально теребить кружева манжет.

— Теперь она, должно быть, благодарна тем, кто выжил ее из нашего театра, — заметил кто-то из актеров.

— К тому же она талантлива! — добавил Котлицкий.

— Талантлива? — удивленно воскликнула Цабинская. — Николетта талантлива! Ха-ха-ха! Да она горничную у нас сыграть не могла.

— Ну, в Варшавском театре будет играть другие роли.

— Варшавский театр! Варшавский театр — это балаган! — высказался Гляс.

— Хо-хо! Тоже мне храм… Варшавский театр и их звезды! Велика важность! Скажите это тем, кто не знает его толком! — кричал раскрасневшийся Кшикевич, наливая вина своей соседке.

— Платите нам так, как платят им, и увидите, на что мы способны.

— Верно, Песь прав… Разве можно думать об искусстве, если все время не хватает на жизнь, на квартиру, если каждый день бьешься с нуждой… Будешь тут играть?

— Чушь! Если так, значит можно сделать артиста из первого встречного пастуха, только накорми его! — бросил через стол Станиславский.

— Нужда — это огонь, который сжигает дерево, пух и всякий мусор, а благородный металл выходит из него очищенным, — добавил Топольский.

— Брехня! Не очищенным выходит, а закопченным, и ржавчина съедает его потом еще быстрее… Не потому бутылка чего-то стоит, что в ней могло быть отличное токайское, а потому, что полна шнапсом, черт возьми! — уже невнятно пробормотал Гляс.

— Варшавский театр! Бог ты мой! Да ведь там, исключая двух-трех актеров, такая голь, которая и в провинции-то никому не нужна.

— Да, да, черт возьми. Их актеры не осилят новой пьесы за два дня, не сыграют с одной репетиции и не справятся даже с захудалой опереткой! Чтоб их утки расклевали, черт побери, как говорит наш дорогой Цабинский. Господа, прошу слова! — вопил опьяневший Гляс, пытаясь подняться со стула.