Чтение онлайн

Собака коротко гавкнула, словно подтверждая, но взгляда не отвела.

— Далече отсюда? — сдвинув брови, дед Михей, не моргая, продолжал смотреть в глаза Альмы. — Ну веди…

Подхватив свою корзину, старик перекинул ремень через голову и, задвинув ее за спину, пошагал за собакой. Альма шла быстро, постоянно оглядываясь. Видя, что старик начинает отставать, она останавливалась и, повернувшись к нему, поторапливала:

— Ааа-гав! — ворчливо говорила она ему.

— Иду, иду… Не могу я быстрей-то… — каждый раз отзывался старик.

Наконец, дойдя до лощинки, что спускалась в овраг, он увидел лежащего на спине человека. Мужчина был в грязной, заскорузлой от влаги рабочей одежде. Руки, шея и лицо его были сплошь изъедены мошкарой и гнусом, покрыты язвами, ранами и царапинами, исходившими гноем. Глаза опухли и тоже гноились, превратившись в воспаленные щелки. Сквозь прорехи рваной рубахи были видны такие же раны на теле. Крепкий рабочий комбинезон был цел, но грязен до невозможности. Судя по отросшей грязной щетине, уже превращавшейся в бородку, он бродил по тайге не менее двух, а то и трех недель.

Дед Михей коснулся шеи мужчины. Тот горел огнем. Под пальцами медленно, но упорно стучала жилка. Осмотрев находку, старик выпрямился. Собака, сидевшая с другой стороны от мужчины и терпеливо ожидавшая, когда старик закончит свой осмотр, подняв на него голову, переступила лапами.

— Ааауу-гав? — не поднимаясь, спросила она.

— Конечно. Не оставлять же его здесь. Помрет… — ответил ей дед, задумчиво глядя на закашлявшегося мужчину. — Пойдем, поможешь волокушу сделать.

Перекладывая на волокушу из еловых лап тело, Михей отметил, насколько мало весит мужчина. «Оголодал, болезный…» — подумал старик, связывая из веревки подобие шлейки для собаки. Альма послушно стояла и ждала, пока старик закончит ее обвязывать.

— Ну что, пошли домой, — наконец произнес дед, погладив собаку по голове.

Алексею казалось, что он плывет. Иногда до него доносился что-то бормотавший голос. Смысл слов не доходил до сознания мужчины, но голос, который он слышал, почему-то беспокоил его. Страшно хотелось закричать, привлечь к себе внимание… Почему — он не знал, не помнил, но ему было очень важно, чтобы его услышали. Попытавшись набрать в грудь воздуха, чтобы закричать, мужчина задохнулся от кашля…

Впервые за долгое время ему было… сухо и уютно. Лицо и руки страшно зудели. Во рту было сухо, но той ужасной жажды, что он испытывал последние дни, не было. Алексей открыл глаза. Над ним был самый обычный деревянный потолок. «Гроб, что ли?» — пронеслось у него в мозгу. Он снова закрыл глаза, прислушался к себе. В груди что-то булькало и хрипело, но он дышал. «Светло для гроба… Да и свободно слишком…» — подумал он.

Снова открыл глаза. Потолок. Деревянный. Если есть потолок, значит, есть и стены. А значит, он в каком-то доме… По щекам Алексея покатились слезы. Дом. Люди… Его нашли!

Превозмогая страшную слабость, мужчина повернул голову. На полу, мордой к нему, лежала огромная черная лохматая собака. Взглянув на него, она поднялась и подошла к кровати. Ее морда, вблизи ставшая еще больше и страшнее, оказалась выше него. У Алексея от ужаса зашлось сердце. Собака, глухо прорычав-проворчав что-то, развернулась и вышла.

Вскоре в комнату зашел старик. Был он высок, широк в плечах, но еще крепок. От него словно веяло могутной медвежьей силой. И хотя волосы и борода его были седыми, лицо не выглядело сильно старым, а глаза, сверкавшие из-под густых седых бровей, и вовсе были по-молодому яркими. Алексей дал бы ему лет шестьдесят пять, а то и меньше.

— Ну, очухался? — проговорил старик. — Ну и хорошо. А то Альма пришла, зовет, говорит, спугался ты сильно… А чего спугался-то, ась? Нешто в тайге лучше было? — бормотал старик, что-то наливая в кружку из стоявшего на столе кувшина. — Пить небось хочешь?

Алексей, во все глаза глядевший на деда, кивнул. Тот, нагнувшись над ним, легко приподнял его голову и поднес кружку к губам.

— Пей, сынок, пей. Не вкусно, зато пользительно. Тута и мать-и-мачеха, и подорожник, и девятисилу я положил, да и так, еще кой-чего маленько. Они лихорадку прогонят да сил придадут. Пей, — приговаривал старик, вливая в него небольшими порциями горьковатое нечто с выраженным травянисто-мятным вкусом. — Ну и ладно, ну и молодец, — укладывая его обратно на подушку, проговорил старик. — Посудину-то подать чтоль? По нужде не пригорело пока?

Алексей снова прислушался к себе. И впрямь «пригорело»…

— Я сам… — хриплым, каким-то чужим голосом с трудом прошептал он и попробовал подняться. Не вышло.

— Ну, сам так сам… — вздохнул дед и положил руку ему на грудь.

От руки деда по телу волнами расходилось живительное тепло, руки и ноги наливались силой.

— Вставай, провожу… — проворчал старик и поднялся с табурета.

Алексей уставился на него. Только что он не смог головы оторвать от подушки, а дед говорит "вставай"… Но ослушаться не посмел. Оперся на руку и… сел. Голова закружилась, но быстро прошла. Алексей осторожно поднялся. Сделал босыми ногами шаг, другой… Дед, поддерживая под руку, вывел его во двор.

— До нужника не дойдешь, — спокойно проговорил он, заведя его за угол. — Тут давай… Дождь смоет, — и отошел от него на пару шагов.

Когда Алексей справился, он проводил его обратно. Последние метры старик буквально тащил его на себе — силы стремительно заканчивались. Едва упав на кровать, Алексей попросту отключился. Он уже не слышал, как дед уложил его поудобнее, и, что-то бурча себе под нос, укрыл его одеялом.

Два дня старик отпаивал его травами и бульоном, на третий начал давать жидкую кашку и легкий вермишелевый супчик. К тому времени у Алексея стало хватать сил, чтобы самостоятельно сесть. И только по нужде старик, предварительно подержав у него на груди руку, выводил его во двор.

На четвертый день его разбудили голоса: деда Михея — спокойный, и раздраженный женский. Алексей прислушался.

— Я столько к вам ехала! Думала, вы мне поможете! — возмущался женский голос. — Знакомая сказала, вы и не такое вылечить можете!

— Так не надо же тебя лечить, — спокойно прогудел голос деда Михея.

— Как это не надо? У меня язва страшенная! Врачи говорят оперироваться, желудок отрезать совсем будут, а вы говорите — лечить не надо! — в голосе женщины появились слезы. — Что, у меня язвы нет?