Кола
Шрифт:
Из бочонка налил в деревянный ковш водки, подал Андрею.
– На-ко, хлебни. От любого недуга первое средство.
Уважительно смотрел, как Андрей, перекрестив ковш, пил большими глотками, налил и Смолькову. На выжидательный взгляд конвоира спросил:
– А ты крещеный?
– Крещеный, крещеный. – Конвоир вытянул из-за пазухи крест, быстро перекрестился.
– Это у тебя тело крещеное, – смеялся хозяин. – А душа-то нехристь!
Подал ковш конвоиру, подождал, пока тот выпил, и выпроводил всех из каюты:
– Идите на палубу, спите. А вы, служивые, с ними идите да сторожите их с тщанием, чтобы не подевались куда...
На палубе Андрей ничком лег на зипун и сразу же заснул.
Не слышал он, как заканчивали погрузку и ставили паруса, как вышли в море.
Андрей видел море впервые. И теперь, утром все глядел и дивился на простор воды, света и воздуха, на белух и чаек, на корабль и паруса, полные ветра.
Матросам хозяин бездельничать не давал. Они управлялись с парусами, мыли и скребли шхуну, чинили снасти, вечерами садились щипать паклю. Большими тюками приносили ее на палубу и устраивались в кружок, раскуделивали плотные волокна, вели нескончаемые беседы, пели песни.
Для ссыльных жизнь на корабле шла неторопко. Конвоиры их не тревожили, корабельные люди не приставали, еда против тюремной была добрая. Поев ухи, Андрей молча пристраивался к матросам и помогал им. Вечерами слушал рассказы о загранице, о тамошних порядках. Засыпал с намазанной спиной скоро, спал без сновидений, а утром вставал, ощущая, как затягиваются раны и, наливаясь здоровьем, крепнет тело.
Как-то вечером бойко дувший в паруса ветер стих, а затем и вовсе пропал, будто улегся на воду. Обвисли паруса, шхуна замедлила ход. Солнце ушло за горизонт, оставив на море теплые сумерки и тишину. После ужина матросы сходились на палубе, усаживались, перебрасываясь словами, курили и нежились теплом вечера.
Смольков сидел против Андрея, строгал полено. Он отдалял поделку на вытянутой руке и разглядывал ее, потом опять резал.
– Что это? – полюбопытствовал Андрей.
– Медведя режет, – сказал матрос Афонька. – Только белый он не такой, морда длиннее.
– Я не белого...
– Ишь ты, руки-то умелые.
Почтительно смотрел Андрей, как режет Смольков. Руки подвижные, стружку снимают споро. Сидит незнакомый какой-то, новый. Обычно Андрей считал себя сильнее, и Смольков принимал это. Но иногда он неузнаваемо менялся. И тогда ощущалось: Смольков старше и много опытнее.
Подошел хозяин. Стоял, смотрел на смольковские руки, на, матросов, на обвисшие паруса.
– Вот дал господь погодку...
– А ты не горюй, Платоныч. Смотри, благодать-то какая!
Хозяин опустился на паклю, лег навзничь, смотрел в небо.
— И вправду благодать... да за суетой все чаешь красоты божьей.
— Уж и где ж, братцы, будем день дневать, ночь ротать? – напевно затянул матрос. И несколько голосов, 6удто ждали этого, подхватили родившуюся в вечере песню:
Будем день дневать во чистом поле,
Ночь коротать во сыром бору.
В темном лесу, все под сосною,
Под кудрявою, под жаровою.
Песня ширилась, росла, набирала голос. Хозяин пел со всеми. Низко, у самой воды, играли первые звезды. К ним плыла, покачиваясь, старинная тоскливая песня, тревожила душу.
Нам постелюшка – мать сыра земля,
Изголовьице – зло кореньице,
Одеялышко – ветры буйные,
Покрывалышко – снега белые.
Смольков перестал резать, склонил голову и закрыл глаза, слушал, как разливается песня, то затихает, то поднимается над притихшим морем.
Родной батюшка – светлый месяц,
Зорька белая – молода жена.
Тоскуя, ушла в сумерки, смолкла песня. Все молчали.
– Эх, мандолину бы, – вздохнул Смольков, – душа наружу просится... – Глаза, обычно заискивающие, преобразились, взгляд стал незнакомым.
– Гляжу я на тебя и не пойму, что ты за человек, – сказал хозяин.
– Это про меня?
И даже теперь, в сумерках, Андрей будто увидел ясно, что глаза Смолькова опять по-собачьи ласковы стали.
– Ох, и скрытен ты! Не поймешь, где у тебя что. Андрей хоть и молчит, а весь на виду...
Было в словах хозяина такое, что Андрей почувствовал еще в тюрьме, когда впервые Смолькова встретил. Схваченный под Архангельском, Андрей молчал упрямо и обреченно. После допросов лежал избитый в камере. А Смольков услужливый и воды подавал, и горбушкой делился, и утешить умел.
Как-то ночью лежали они на соломе, шептались. И Смольков рассказал о себе, о планах своих, о том, что ему верный попутчик нужен. И взял с Андрея слово, клятву такую страшную, что вспомнишь только – и днем жутко делается. Но Андрей не кается: научил Смольков, что на допросах говорить. И сбылось – вместе выкрутились они, а теперь на пути к цели. Скоро и Кола будет, а там, говорят, Норвегия не за горами.
И прав и не прав хозяин. Смольков добрый и верный. Только слабый он, пытаный. И, помня уговор держаться купно, сказал:
– Вы обхаживаете меня, как девку на выданье.
Кузьма Платоныч развел руками:
– Да вот и сам не пойму, люб ты мне. – И усмехнулся. – Надежный ты. С таким хоть в лавке торговать, хоть с бабами спать – не осрамишься.
Матросы засмеялись.
– А что, Андрей, – продолжал хозяин, – пойдешь на судно ко мне? Я из тебя ох какого приказчика сделаю!
– То не моя воля. Да и пошто зовешь? Может, я убивец какой?
Хозяин рассмеялся, сел на пакле, разглядывая Андрея.
– Ты? Убивец? Да я, если хочешь, всю жизнь твою, никого не спрашивая, скажу.