Чтение онлайн

– Нужна.

Ребенка запеленали в чистое, а грязную тряпицу Алеша аккуратно свернул и положил в карман.

– Нам пора, – сказал артист сестре. – Спасибо, что приняли малыша.

– Я не гарантирую, что он выживет, – сухо ответила сестра. И сурово добавила, стряхнув с папиросы пепел: – В нынешних-то условиях.

– Этого никто не может гарантировать, – сказал артист. – Но вы, по крайней мере, постараетесь.

– Вы нас просто спасли! – прогудел Пирогов. – Позвольте узнать, добрая самаритянка, как ваше имя?

– Мое имя не имеет к делу никакого отношения, – отрезала сестра. – И кстати, уберите руку с моего бедра. Это вам не подставка.

Пирогов досадливо крякнул, но убрал руку и постарался замаскировать смущение развязной улыбкой.

– Нам нужно ехать, – повторил артист. – Спасибо за все, сестра.

– Помогай вам Бог! – сказала в ответ сестра милосердия и перекрестила путешественников.

Когда подвода отъезжала от крыльца приюта, она крикнула:

– Эй! Как вас там? Постойте! Как его зовут?

Пирогов поспешно натянул вожжи. Лошадка остановилась, и путешественники переглянулись.

– Про имя-то мы спросить совсем забыли, – тихо сказал Пирогов.

– Его фамилия Берсенев! – крикнул сестре артист. – Зовут Алексей!

Алеша возмущенно дернул его за рукав, но тот отмахнулся.

– Запомнили? Алексей Берсенев!

– А отчество?

– Пишите – Алексеевич! – снова крикнул артист. Затем повернулся к Пирогову и коротко распорядился: – Поехали! Ну же!

И повозка снова загромыхала по ухабам.

Когда отъехали подальше, Алеша сердито спросил у артиста:

– Зачем вы ей соврали?

– Благодаря моему вранью младенец получил имя и фамилию, – спокойно ответил тот. – А то назвали бы человека каким-нибудь Бездомным или Подкидышевым. Или еще какую-нибудь мерзость придумали бы.

Они взобрались на телегу.

– Странно, – с задумчивой полуулыбкой произнес Алеша, удобнее устраиваясь на рогоже. – Получается, что теперь на свете два Алексея Берсеневых.

– Не льстите себе, – откликнулся артист. – В одной только Москве Берсеневых штук сорок наберется. И половина из них Алексеи.

– То не в счет, я ведь про них ничего не знаю, – возразил Алеша.

– Вы и про этого ничего не знаете. А ну как вырастет живодер или палач. Как тогда запоете?

– Не говорите глупости, – нахмурился Алеша. – С чего ему вырастать палачом? Нет. Он будет достойным гражданином своей страны. Может быть, архитектором. А может, поэтом.

– А может, чиновником-казнокрадом, – подлил дегтя артист. – В чинах и в летах, в почтении и в достатке.

– Лично я бы от такой участи не отказался, – заметил Пирогов, берясь за вожжи. – Все лучше, чем стишки кропать да голой задницей сверкать. Пошла, милая! Пошла!

Он стегнул вожжами по крупу лошадки, и она лениво заковыляла по пыльной дороге крохотного городка с кривыми улочками и такими же кривыми домами, во многих из которых уже никто не жил.

Вскоре путешественники выехали на большак и двинулись прочь от города. Через полчаса Пирогов проворчал:

– Едем, едем… А ничего по сторонам не меняется. Одни осины да березки. Бесконечная равнина. И чего делим, непонятно. Тут ведь на всех хватит. Придумали тоже воевать, будто других забот нет.

– В гражданской войне, как и в любой войне вообще, есть свое благо, – сказал артист.

Пирогов посмотрел на него как на сумасшедшего, усмехнулся и спросил:

– Это какое же?

– Она наполняет жизнь людей смыслом, – ответил артист. – Одним дает идею, за которую не жалко и умереть, других наполняет бешеным желанием выжить. Всем находится дело. А вот представьте себя, что войны закончатся и наступит полное благолепие. Люди будут жить припеваючи, есть вволю, развлекаться в ресторациях, на маскарадах и на бегах. Испытав пресыщение от одних развлечений, они будут придумывать все новые и новые. Они станут покупать себе новомодные вещи и украшения, потому что не захотят отстать в этом от соседей. Они будут гоняться за удовольствиями и вещами, как сумасшедшая собака гоняется за собственным хвостом, кусая пустоту.

Говоря, артист все больше входил в раж.

– Со временем, – с мрачным удовольствием продолжал он, – им наскучит даже искусство. Ведь искусство рождается из желания противостоять несовершенству и ужасу мира. Из желания создать свой собственный вариант гармонии. Но наступит время, когда жизнь больше не будет ужасать людей. Они станут относиться к окружающему миру как к собственному дивану, на котором удобно лежать, а единственная проблема – чтобы не затекли бока. Впрочем, людям некогда будет отдыхать. Жизнь у них будет насыщенная, быстрая и пестрая. Как колесо, по которому бегает ручная белка. Но внутри этого колеса ничего, кроме пустоты. Даже настоящего удовольствия. Ведь истинную ценность жизни может дать только ее хрупкость и уязвимость.

Артист закончил свой монолог, и Пирогов насмешливо поинтересовался:

– А это вы для кого сейчас говорили? Если для юноши, так он давно спит. А если для меня, так не стоило и трудиться.

– Я говорил это для себя, – сухо сказал артист.

– А-а, ну если для себя, тогда ладно. Хотя, говорят, разговаривать с собой – весьма опасная привычка. Грозит расстройством рассудка.

Артист ничего на это не ответил и в продолжение последующего часа не издал ни звука.

Кони под юнкерами были рослые, горячие, не в пример пегой лошадке, запряженной в телегу, которая при виде красавцев жеребцов совсем оцепенела.

– А ну стоять! – крикнул один из юнкеров, гарцуя перед телегой. – Кто такие?

– Мы? – сонно ответил за всех Алеша.

– А вы тут видите еще кого-то? – иронично осведомился юнкер, поглядывая на путешественников черными мышиными глазками.

– Мы никто. Просто люди. Отстали от поезда.

Юнкер обратился к своему спутнику – пухлому, вальяжному, на вид совершенно неповоротливому: