Чтение онлайн

– Дружище, я вас слушаю!

– Мы ждём ваших указаний, группенфюрер!

Услыхав в трубке голос Оскара, Мюллер проорал в мембрану:

– Не нервируйте меня, дружище! Не медлите, а прямо сейчас поднимайтесь ко мне. Надеюсь, дружище, что уж в этот раз найти мой кабинет у вас хватит ума.

Мюллер вновь раздражённо бросил трубку, но быстро совладал с собой. Вынув аккуратно сложенный носовой платок из брюк, Мюллер вытер им уголки губ и, упрятав его назад, преобразился в делового начальника. Сел на стул, закинул ногу на ногу, лениво открыл папку с имперским орлом и весь погрузился в прочтение отчёта, что составил подчинённый. В дверь негромко постучали.

– Войдите! – шагнув из-за стола на ворсистый ковёр и уставив грозный взгляд на рисунок с альпийскими лугами на стене, где находился и аквариум, Мюллер замер в нетерпении. Любая задержка подчинённых раздражала его, но увидев перед собой троих, он воскликнул в изумлении: – Ах, это вы! Ну что ж, друзья! Рад вас у себя видеть, чертей! Проходите и проявите кажущуюся любезность к гестапо и Мюллеру.

– Хайль Гитлер! – громким голосом, как старший, Стрелитц рукой отдал честь начальнику. – Группенфюрер! Как вы и приказывали, арестованный доставлен!

– Каков орёл, а! – по достоинству оценив чинопочитание, Мюллер залюбовался Оскаром. – Люблю, когда мне вот такие молодцы докладывают по форме, но разгильдяев на дух не переношу, а сразу направляю на передовую. Пусть у русских поучатся выдержке и такту.

С ног до головы, с интересом оглядев еврея, Мюллер произнёс:

– Добро пожаловать в гестапо, герр Брук. Я вас себе представлял другим, а на деле вы простой смертный, как и все евреи, кто не успел сбежать от нас. Не бойтесь меня, герр Брук. Я не кусаюсь. По логике вещей скорее я должен опасаться вас, а не вы – меня. Что вы держите его на привязи?! – с негодующим вопросом обратился Мюллер к Зигфриду. – Не собака, чай, а человек. Немедленно освободите его от наручников, но самим оставаться на местах. Сам по себе я храбрый человек, но перед нами всё-таки живой еврей – в недобрый час переклинит его, может ещё меня и по черепу шандарахнуть.

Зигфрид было хохотнул, но осёкся. На лице Мюллера он прочёл одну звериную жестокость и беспощадность к врагам рейха, вследствие чего поторопился исправить свою оплошность.

– Теперь другое дело! – одобрительно кивнул Мюллер. – Я хотел бы с первого же дня знакомства установить с герром Бруком добрые, доверительные отношения. Не возражаете, герр Брук?

Брук онемел на месте от предложения Мюллера. В глазах того он усмотрел вызов, неотвратимость судьбы, но для себя узник точно уяснил, что по своей сути этот вопрос является провокационным. Стрелитц и Зигфрид не меньше Брука были поражены неслыханным обращением с евреем шефа. Он, они это знали, был скуп на снисхождение. Видно, сам оборот речи Мюллера так подействовал на мозг арестанта, что тот просто не нашёлся что и ответить. Отразившийся в глазах Брука ужас приободрил Мюллера, и тот продолжил в том же духе:

– Что вы дрожите, как лист бука, герр Брук? Вам-то чего бояться? Вы-то пока не в плену у русских, не в промёрзшей декабрём Сибири, а в солнечном Берлине, где сегодня слышна канонада русской артиллерии, а завтра сам город примет на себя бои, пожарища и смерть. Нас, гестапо, русские не пощадят, а вы, Брук, будете ходить у них в героях. Как же! Жертва нацизма, пацифист, несгибаемый поборник мира между странами, прямо получается какой-то всемирный еврейский Интернационал.

Никто из присутствующих не проронил ни слова. Установилась временная тишина. Воспользовавшийся ею Мюллер прикурил сигарету, отошёл от Брука, подошёл к закрытому окну, а потом, пуская изо рта колечки сигарного дыма, уселся на край стола, на мгновение закрыл глаза, тут же их открыл и, как бы спохватившись, устремил полный ненависти взор на оконную раму; и всем тогда показалось, что он как бы позабыл о существовании троих, которые в эту минуту по его произволу находились здесь, в штаб-квартире гестапо. На этого прожженного еврея, которого он мог размазать по стенке или на крайний случай расстрелять в камере, у него были свои виды. Мюллер знал чего хотел, этому наитию его научили многие годы работы в криминальной полиции Баварии, и в данный момент, поразмыслив, он избрал иную тактику поведения.

– Господин мерзавец! – зло, но иронично произнёс Мюллер. – А сознаёшь ли ты вообще, еврей, где находишься? С кем разговариваешь? Не слышу! Отвечай!

– Осознаю! – промямлив, Брук почувствовал, как у него от страха пересохло во рту.

– Хотелось бы мне верить, Брук! Но я всё-таки постараюсь тебе напомнить. – При этом Мюллер посуровел лицом. – В настоящее время ты, еврей, имеешь честь быть в рабочем кабинете группенфюрера Мюллера. Случайно не знаете, кто это такой? Или вы думаете, что я отпущу вас на свободу? В рейхе все знают, как я беспощаден к врагам, и к евреям конкретно. До вас доходит, что означают мои слова? Или тебе это надо кулаками объяснить? А я отвечу. Запомни раз и навсегда, еврей. В национал-социалистическом государстве гестапо может сделать с тобой всё что захочет, абсолютно всё.

– Группенфюрер! – Оскар вставил своё веское дополнение. – Кулаками мы уже постарались напомнить ему об этом. Зигфрид – парень не промах, но даже после болевого приёма до этого еврея, правду сказать, плохо доходит что к чему. Одна ваша воля, группенфюрер, и он труп.

– Оскар! Я давно знал, что ты парень с юмором, умеешь сострить, в нужном месте ввернуть словечко, но заруби себе на носу, что в данном случае в этой конторе всё зависит от моего решения.

Сделав вид, что не возмущён внезапным вклиниванием в разговор Оскара, Мюллер живо напомнил тому о субординации.

– Пока я жив, они ещё имеют силу, а когда не станет рейха, тогда за гестапо-Мюллера всё будут решать коммунисты. И с этой минуты ты лично отвечаешь за то, чтобы с головы Брука не упало ни одного волоска. Правда, за исключением того, если мне этого не захочется. Я хотел бы надеяться, добрый Оскар, что к герру Бруку вы будете относиться корректно и предупредительно. Побои запрещены. Не слышу ответа!

– Я выполню любой ваш приказ, группенфюрер! – щёлкнув каблуками и склонив подбородок к груди, браво ответил Оскар. Зигфрид безмолвствовал, но по старой привычке не упускал из поля зрения движений Брука.

– Эх, Оскар, Оскар! – подойдя к штурмбаннфюреру, Мюллер дружески потрепал того по плечу. – У меня нет и тени сомнения в том, что как любящий сын ты способен выполнить приказ папаши Мюллера, но в своей душе нет-нет да будешь клясть меня в отступлении от идей национал-социализма. Основа-то его в нас, в немцах, в наших добрых старых традициях, но почему-то многие из нас, к сожалению, плохо представляют себе, в чём его суть. Я не прав? То-то же! Прав! Ещё как прав! Сама жизнь доказывает это правило. Оскар! Хотите коньяку? Признаюсь вам по секрету, в отличие от нашего шефа Кальтенбруннера, я только недавно пристрастился к нему. Вдобавок меня соблазнила шикарная коллекция бразильских сигар. Я стою перед тобой и думаю. Хочешь узнать, о чём? О том, что не дай бог, чтобы сослуживцы не то что заподозрили, а даже помыслили, что Черчилль, а не фюрер для меня идеал.

– Я нахожусь на службе, группенфюрер! – состорожничал Стрелитц. – Подобного рода вольность я позволяю себе во внеслужебное время. И только.

– Почему же? – Мюллер в вопросе лишь недоумённо пожал плечами. – Как раз именно сейчас он пойдёт нам на пользу, я уверен в этом. И почему бы, не пропустив внутрь себя пару рюмок, не постараться тряхнуть стариной?

– Я вас не понимаю, группенфюрер!

Фразы Мюллера окончательно запутали Оскара.

– Хитришь, Оскар, или притворяешься, – только и ответил на это Мюллер, продолжив далее: – Герр Брук и есть тот подопытный материал, требующий обработки, только мастер пока отсутствует. Герр Брук в моём лице обрёл его, да и, честно сказать, за последнюю ночь у меня к нему возникли очень интересные вопросы.