Книгоедство
Шрифт:
Книга Дюши Романова художественна во многих смыслах Художествен сам Дюшин рассказ о путешествиях с гитарой и флейтой по дорогам и по сценам страны. Больше всего путешествие это напоминает старый анекдот, воспроизведенный самим же Дюшей в одной из главок воспоминаний.
Забрел слон на болото и спрашивает у лягушек: «Ребята, как тут в Африку пройти?» А те ему отвечают: «Где Африка, мы не знаем, но по башке тебе на всякий случай дадим».
Художественны рассказы друзей о Дюше и его музыке И оформление книги, чему, конечно же, поспособствовали митьки – Флоренский, Андрей Филиппов, матрос Михаил Сапего с его афишами квартирных концертов Дюши, воспроизведенными на форзаце книги
Самую главную фразу о Дюше Романове в книге произносит Аня Черниговская: «Желание посодействовать и помочь… был его способ общения с миром»
Думаю, что лучше о человеке не скажешь
Когда случайно встречаются два незнакомых человека и вдруг выясняется, что росли они на соседних улицах, учились в одной школе, играли в одни и те же игры и одинаково боялись злостного хулигана Мухина, терроризировавшего местное дворовое население возрастом до 12 лет, то эти люди начинают смотреть друг на друга совсем иными глазами Они уже не просто двое встретившихся случайно людей, они – члены некоего священного братства, отношения их скреплены обоюдозначимым прошлым, память для них как некий ковчег завета, в равной мере хранимый и почитаемый
То же самое и первые книги Они – точка сближения незнакомых прежде людей, место встречи их во времени и пространстве Даже больше: книга, прочитанная в детстве, как духовный аккумулятор, способна питать человека энергией многие годы и поддерживать его в тяжелое время.
Наверно, следующее мое утверждение – ересь и чистый идеализм, но лично я не могу поверить, что люди, одинаково любившие в детстве «Трех мушкетеров» и книги братьев Стругацких, способны уничтожать друг друга на какой-нибудь из нынешних бесконечных войн. Я знаю, так полагать – глупо. Примеров, перечеркивающих подобное мое положение, в истории отыщется не один десяток.
И тем не менее я считаю так.
Переимчивость Княжнина стала притчей во языцех в русской критике о русской литературе Толчок этот дал Пушкин со своим припечатывающим на веки «И переимчивый Княжнин» в первой главе «Онегина». Но кто в литературе не переимчив? Кто не пользуется чужими находками? Сам Александр Сергеевич брал вечные сюжеты – к примеру, о Дон Жуане, – и так поэтически великолепно их разрабатывал, что произведение приобретало новые цвета и оттенки, которых не было у его предшественников
Что же Княжнин? Он всего лишь перенял французский вольнолюбивый дух, реявший над тогдашней Европой, предвестник близящейся революции. И привил его на российской почве. Чем вызвал в результате монарший гнев и последовавшие за ним гонения. Но гонения, к счастью автора, – уже за смертной чертой Напечатанный «Вадим Новгородский» попал в руки императрицы Екатерины спустя два года после смерти самого сочинителя Судили не автора, а его сочинение. И присудили к сожжению на костре. По-моему, это высшее счастье писателя – когда его сочинения приговаривают к столь инквизиторской высшей мере. Любой нынешний писатель-пиарщик за такой пиар не то что палец под нож подставит – отдаст руку на отсечение.
Но, кроме политической стороны, следует отдать дань и поэтической стороне таланта Якова Княжнина. Он брал зрителя и читателя не одной политикой и патетикой. Все-таки у Пушкина отмечена не только княжнинская переимчивость. Да и в контексте с театральным «волшебным краем» и замечательным пушкинским словечком «блистал» эта «переимчивость» Княжнина воспринимается скорее как похвала, нежели укоризна.
1. На одном из киношных сайтов попался мне рассказ Юрия Коваля, который я до этого не читал. Рассказ назывался «Пиджак с карманАми», и я очень обрадовался тому, что открыл новую для себя вещь писателя. И всё бы в публикации хорошо, даже опечатки пустяк, кабы не короткое предисловие, написанное не знаю кем. Вот его начало:
Этот рассказ написал Юрий Коваль, автор книг «Недопесок», «Лить похищенных монахов», «Частый Дор» и других. По его произведениям поставлены художественные фильмы «Недоносок Наполеон III»…
На «Недоноске» я не выдержал и… рассмеялся.
Наверное, надо было мне разозлиться, но зла почему-то не было А действительно, чему злиться? Ну «лить», ну «частый», ну «недоносок» – подумаешь, делов-то! Сам Коваль, будь он жив, наверняка улыбнулся бы, увидев такую нелепицу Во всем нужно находить веселое, даже в грустном.
Мне кажется, что Коваль был человек везучий
Во-первых, в Московском пединституте, где он учился с 1955 по 1960 год, ему повезло попасть в компанию вполне достойных людей Визбор, Ким, Ада Якушева, Петр Фоменко, Юрий Ряшенцев… С Кимом и Визбором Коваль дружил до последних лет, и они до последних дней оказывали ему поддержку
Визбор возил мои книги из больницы в больницу в последние годы… И очень любил их читать друзьям Я говорю: Юрка, а ты чего читаешь? Он говорит: Я читаю рассказ «Анчутки» из «Журавлей». Я говорю: Но там же есть опечатка. Он говорит: Я заметил и все переделал. – А как ты переделал? – Да хрен знает, я, – говорит, – каждый раз по-своему переделываю, не помню уже точно как – как в голову придет…
Во-вторых, когда его не публиковали, а такое бывало, он уходил в живопись, которой занимался с любовью Даже придумал целое направление – «шаризм» (см. об этом в повести «Самая легкая лодка в мире»), в котором был первым и единственным классиком
Писать Коваль начал в начале 60-х, когда работал школьным учителем в татарском селе Емельяново, куда был послан по распределению Из Татарии в Москву он вернулся с пачкой рассказов, и вот тут-то ему в очередной раз повезло. Начинающий писатель познакомился с Юрием Домбровским и показал ему один свой рассказ
Домбровский пришел в восторг. И отнес мой рассказ в «Новый мир»… он называл мою прозу «жестким рентгеном»…
Рассказ «Новый мир» отверг. Поначалу Коваль расстроился
Что бы я ни написал, как бы я ни написал, как бы совершенно я ни писал, как бы прекрасно я ни написал – не напечатают. Ни за что.
Возможно, кто-нибудь спросит, какое же тут везение – рассказ-то не напечатали. Прямое, отвечу я. Оценка Домбровского – она дорогого стоит Но даже не это главное Главное, что он понял… Но об этом чуть позже.