Чтение онлайн

Гном прицепил котелок на специальный крюк в дальней стенке камина. Сильные узловатые руки не боялись жарко пылающего огня. Вынув из-за голенища деревянную ложку, гном поскрёб стенки котелка, сгребая кашу к днищу. К шипению плавящейся смолы присоединилось шипение моментально закипевшего жира. По комнате разнёсся на удивление приятный запах гречки с бараниной. Я решил, что, пожалуй, смогу протолкнуть в себя пару ложек.

— Так где ты, говоришь, родился? — Гном помешивал кашу. — Да, и собери на стол, там должна была остаться чистая посуда. — Он неопределённо ткнул ложкой за спину, и я пошёл в тот угол, откуда был добыт котелок.

— Россия. Страна славян. К востоку от Англии.

Ситуация казалась мучительно знакомой, хотя кавардак, царивший в тёмном углу, едва ли напоминал ухоженную, освещённую цветным витражным окном и оттого особенно уютную книжную полку в библиотеке Цитадели. Я на ощупь пытался найти хотя бы одну миску, но отдёргивал пальцы, тычась в жирное и липкое. Под ногами гремело при каждом шаге. Колени ударялись об острые углы.

— Что ж ты так возишься? — Гном не выказал и доли удивления. — И давно ты вышел из подземелья?

Я схватил первую попавшуюся под руку посуду, поспешил к яркому огню камина.

— Откуда ты знаешь?

— О переходах? Я сам строил последний. — Принимая посуду, он задержал мои ладони в своих, посмотрел внимательно, будто гадая. — Мда-а-а… — протянул он.

Отвернув скрипнувший крюк от огня, гном зачерпнул из котелка по три полные ложки. Липкая комковатая каша медленно растекалась по не слишком чистым мискам. Но густой ароматный дым раззадоривал недюжинный аппетит. Я вынул из-за голенища свой шанцевый инструмент.

— Человек с такими руками, как у тебя, не может знать душу камня, ты и дня не работал в шахтах. — Гном улыбался, глядя, как я зубами снимаю горячую кашу с ложки. Сам он ел так, будто стряпня уже давно остыла. — Но ты — знаешь. Камень примет тебя, а значит, у тебя был добрый наставник.

Я пожал плечами, вспомнив старых профессоров кафедры. Присел на ступеньку камина. Да, я любил своё дело, но не мог бы сказать, кому обязан был этой любовью. На ум вдруг пришла блестящая залысинами, загорелая до черноты, обрамлённая светлым нимбом редких выгоревших на солнце волос макушка староватого уже для своей должности доцента, руководителя моей первой студенческой практики. Он любил карту, густо утыканную красными гвоздиками особо опасных участков, и леденящие душу истории о сорвавшихся в пропасть студентах. Гречку, консервированную с тушёным мясом, он тоже уважал. Я покосился на гнома.

Калкулюс ел, больше не прерываясь на разговоры. Я прикрыл глаза, сосредоточившись на вкусе и запахе. Каша была более чем съедобна. Эта каша могла бы посоперничать со стряпнёй Рола.

— Жалко Вадимира.

Голос согнал секундный сон. Согревшись и придремав, я не заметил, как дочиста отскрёб миску. Наученный походной жизнью, зачерпнул краем остывшей золы из камина, вынул из-за пояса промасленную тряпочку. Сперва принялся чистить ложку. Гном смотрел с любопытством и одобрением.

— Почему? — Я закончил с ложкой, принялся за миску.

— Он рассчитывает на тебя. Ты и не представляешь, насколько удобно и своевременно твоё появление. Даже чёрные рясы, идущие за тобой по пятам, пока играют нам на руку. — Гном голой рукой подтолкнул перегоревшее полено в огонь. — Бог знает, в чём будет обвинять тебя страт, когда Вадимир при всём народе отправит его на лобное место…

Меня передёрнуло.

— Я думал подучить тебя. Рассказать о городе, о старике Августе, да вижу, без толку. Ты не задержишься здесь… Об одном прошу: дождись переворота.

— Зачем?

Я был рад, что хоть кто-то не хочет меня задерживать. Одновременно это внушало смутное беспокойство.

— Вадимир помешан на наследнике, он ведь действительно долго искал — сначала короля Августа, потом хоть слух о нём. Он убеждён, будто народу нужен законный правитель. Переворот развеет хоть часть его заблуждений. Ты станешь камешком, вызвавшим лавину. Тебе не составит труда затеряться.

— Ты так уверен в том, что я не останусь. — Я чувствовал себя удивительно свободно с этим маленьким человечком, неуловимо, контрастно напоминавшим Рола. — Почему?

— Помилуй! — Он грустно улыбался. — Даже я вижу твой путь. Неужели ты не видишь его?

Из подземелья я вышел с твёрдым намерением взять, наконец, ситуацию в свои руки.

Найти ребёнка не составило труда. Добыть деньги из схрона — вот что отняло время. Лишь к утру следующего дня, основательно откиснув в худо просмолённой бадье на заднем дворе цеховой гостиницы для заезжих ремесленников, Топь принялась за поиски. Пока прислуга подливала горячей воды в протёкшую почти до дна бочку, она, нежась под обжигающими струями, пила грушевый взвар из запотевшего глиняного кувшина и пристально изучала трущобы. Топь усомнилась было в своих силах — трущобы оставались пусты для неё. Воришка, так ловко пырнувший ножом Сета, скрылся бесследно. А мальчишку, утащивщего посох, она нашла, лишь переключив внимание на базар.

Ей не почудилось ночью. Ребёнок и впрямь был похож на зверька. В его маленькой головке едва умещалась сотня-другая слов, повадки были дики, а нрав — независим. У мальчишки не было имени. У него вообще ничего не было, кроме ручной крысы и кучи хлама в десятке отнорков городской канализации. Даже на редкую жалость торговок, благосклонных обычно к малолетним побирушкам, ему рассчитывать не приходилось — слишком легко он мог укусить кормящую руку, и все, кто знал его, чувствовали это. Но в городе не было места, куда он не мог бы просочиться. Топь увидела в ребёнке недюжинные способности. Ослабленная, она поразилась, с какой лёгкостью откликнулся тот на охватившее её отчаяние, как верно понял, чем можно было помочь. Топь не собиралась разбазаривать такой ценный материал. Крысеныш, из-под стрехи крыши стерегущий чуткую дрёму лоточника, услышал зов.

Синие глаза задержались на крынках с топлёным молоком, но зов был настойчив. Человеческий детёныш оскалил крупные белые зубы, крыса на плече дёрнулась, убежала в солому крыши — подальше от гнева хозяина. По-паучьи, цепляясь пальцами рук и ног, мальчишка бесшумно и скоро влез на скат. Прощальный взгляд через плечо — на запруженную народом базарную улочку, и он помчался, белкой перескакивая с кровли на кровлю, карабкаясь по недостроенной стене ремесленных кварталов, тенью пробегая в подворотнях.