Клятва рода
Шрифт:
— Будь ты проклят, Мертво! Ты за это ответишь!
Этот странный пассажир, кривясь от боли в отшибленной при падении спине, набрал в грудь больше воздуха и нырнул в морскую гладь. На поверхности показался спустя три с половиной минуты. И не один.
Парень с татуировками скорпиона и орла на предплечьях вытащил брата из воды и затащил на обломок крыла, которое не собиралось тонуть и выглядывало из воды, забитое полостями воздуха внутри.
Было неудобно давить на грудь, примостившись на крыле, которое плохо держится на воде и грозит перевернуться, а то и вовсе пойти ко дну, едва начнется хоть малейший шторм. Вихрастый дрожащими руками подтянул к себе тело брата, обхватил его грудь и сдавил. Затем еще раз, крепче.
Из легких блондина брызнула вода. Затем тело странно затрясло, словно от электрического разряда. От рук к груди пошло тепло. Диафрагма сжалась, надавливая на легкие, разряды запустили остановившееся сердце. Отдельным потоком энергия устремилась к мозгу, чтобы лишенные кислорода клетки не спешили умирать. Без контроля со стороны хозяина они безвозвратно умрут, и тогда спасение напрасно. Тело жить будет, откачанное, а вот бывшее сознание угаснет.
Губы черноволосого побелели, словно от обезвоживания или слабости, а спасенный открыл глаза. Зрачки расширились — не мог дышать. В легких по-прежнему оставалось немало воды, а, чтобы закашляться, требовался воздух, который никак не хотел проходить внутрь. Паника возобладала над спасенным.
— Замри! —Послал Скорпион.
Эта невербальная команда тараном прошлась по сознанию. Блондин остановился, усмиряя страх. Скорпион схватил его за шею, подтянул к себе и прокачал в легкие немалую порцию воздуха. Искусственное дыхание позволило вытолкнуть из легких остатки воды.
Спасенного стошнило остатками завтрака и морской водой. Желудок отчистился, забрав последние силы. Обессиленный Леопард распластался по крылу и отключился. Рядом отключился истощенный спасатель.
Океан, словно в раздумьях, кидал кусок крыла по волнам, намереваясь то ли потопить, то ли выбросить на берег. Старики Посейдон и Тритон еще не решили, что делать с жертвами искусственной катастрофы.
Свершенное.
6500 год от сотворения мира.
(992 от Рождества Христова).
Окраина Переяславля.
Сема очнулся посреди поля. Тело не ощущалось, морской плот был где-то далеко. Блондина после клинической смерти выкинуло в дебри родовых снов или астральных наведений. Сема, в отличие от Скорпиона, в этом не слишком разобрался. Судя по рассказам брата, это была проекция прошлого. А по ощущениям так и вовсе словно стороннее наблюдение.
«Неужели каждый момент прошлого сохраним? И вселенная помнит все, что когда-либо происходило? Но для кого эта память? Или прошлое и будущее так же неразрывно связаны, как все в зримом и незримом мире? Если все связано и предопределено, Творец когда-нибудь устанет от бесконечных повторений бесконечных комбинаций прогнозируемого мироздания. Или когда Великий в депрессии, за дело берется Хаос?»
У стен незнакомой крепости, на большой поляне, друг напротив друга замерли противоборствующие рати. Одна, что больше, сплошь состояла из конных. Всадники были облачены в легкие, кожаные доспехи. Через плечи были перекинуты короткие луки и ятаганы, да редкие булавы были подвязаны у седел, рядом с округлыми щитами. По школьному курсу и рисункам в учебниках Леопард признал степняков. То ли хазары, то ли половцы, а может, и вовсе печенеги. Свита лучших телохранителей сгрудилась вокруг чернявого предводителя. Он посмеивался и что-то говорил им. Видимо, предстояли переговоры, но на случай их неудачи войско вооружалось и готовилось к битве. Луки легли поперек седел, и тулы за плечами были полны коротких стрел.
Вторая рать была более знакома глазу: длинные волосы торчат из-под яловидных шлемов, широкие плечи несут кольчугу, в руках топоры, мечи, булавы, реже луки. Русовласые, светловолосые, хмурые русичи. Частью конными, частью пешими. В небо взмывает стяг с изображением бородатого мужика в ореоле света и нимба. В центре войска хмурый, бородатый князь в неполных доспехах. Шлем и сбруя сияют золотом, глаза странно пустые — витает мыслями где-то далеко.
Сема захотел получше рассмотреть русичей, но тут от обоих войск отделились представители-дипломаты. По трое. Один впереди и двое чуть поодаль. Сема не особо удивился, когда оба главных дипломата приблизились к тому месту, где он стоял, и застыли в пяти шагах друг от друга. Первым заговорил моложавый степняк с серьгой с красным камнем в ухе.
Сема понял каждое слово.
— Печенежский князь мудр. Не обнажая мечей, решит он исход битвы. Велит он Владимиру: «Выпусти ты мужа своего, а я своего, пусть борются». Как наш победит вашего, данью откупитесь.
Седой воевода, правая рука Владимира, загудел густым басом:
— Не престало собаке велеть Красному Солнышку. Как наш богатырь поборет вашего, по конурам попрячетесь.
Моложавый засмеялся:
— Кто богов своих предает, силы теряет. Так и вы, русичи, слабы теперь.
— Не слабей степных псов, что и крова своего не имеют. Мы же дома имеем и будем защищать их, не жалея животов.
— Нет при вас больше Святослава, погубит вас Владимир. Сегодня богов меняете, завтра ножи друг другу в спины вонзите. Погубит вас далекий бог незнаемый. Как можно мертвому кланяться?
— Больно длинный у тебя язык — жизнь укоротит. Чего попусту молоть? Пусть все решит поединок. Выбирай оружие, а там и посмотрим, наш распятый возьмет или ваши живые.
— Мой князь выбирает битву без оружия. Пусть могучие воины борются один на один. Сам на сам, по-вашему.
— Быть посему, — отрезал воевода, и дипломаты развернули коней.
Сема, как бесплотный дух полетел следом за воеводой.
«Владимир? Византийский агент уже надоумил принять христианство и в мнимом величии князь рассорился с побратимами? Эх, а ведь еще с десяток лет рука об руку на Константинополь ходили. Оттолкнул от себя степняцкую конницу, что как острие копья служило прошлым князьям. Бр-р… и когда это я начал рассуждать, как Скорпион?»
Воевода, добравшись до Владимира, с ходу бросил: