Клоун
Шрифт:
Но я счел себя положительно обиженным, заметив однажды, как этот щеголь помог встать пьяному, которого опрокинула лошадь, поставил его на ноги и тотчас, сняв осторожными движениями пальцев свои желтые перчатки, бросил их в грязь.
Парадное представление в цирке кончилось позднее полуночи. Был конец августа; из черной пустоты над однообразными рядами зданий ярмарки сыпался мелкой стеклянной пылью осенний дождь. Мутные пятна фонарей таяли в сыром воздухе. По избитой мостовой гремели колеса пролеток, орала толпа дешевой публики, вытекая из боковых дверей цирка.
Клоун вышел на улицу одетый в длинное мохнатое пальто, в такой же мохнатой фуражке на голове, с тростью под мышкой. Взглянув вверх, в темноту, он вынул руки из карманов, поднял воротник пальто и, как всегда, не торопясь, но спорыми шагами пошел через площадь.
Я знал, что он живет в номерах недалеко от цирка, но он шел в сторону от своей квартиры.
Я шагал за ним, слушая, как он насвистывает.
В лужах, среди камней мостовой, тонули отблески огня, нас обгоняли черные лошади, хлюпала вода под шинами колес, из окон трактиров буйными потоками лилась музыка, во тьме визжали женщины. Начиналась беспутная ночь ярмарки.
По панелям уточками плыли девицы, заговаривая с мужчинами,- голоса хриплые, отсыревшие.
Вот одна из них остановила клоуна; басом, точно дьякон, позвала его с собой,- он отступил, выдернул трость из-под мышки и, держа ее, как шпагу, молча направил в лицо женщины. Ругаясь, она отскочила в сторону, а он, не ускоряя походки, свернул за угол, в пустынную улицу, прямую, как струна. Где-то далеко впереди нас хохотали, шаркали ногами по кирпичу тротуара, болезненно взвизгивал женский голос.
Два десятка шагов - и я увидал при тусклом свете фонаря, что на панели возятся, играя с женщиной, трое рядских сторожей,- обнимают ее, мнут и тискают, передавая с рук на руки друг другу. Женщина взвизгивает, точно маленькая собачка, спотыкается, качаясь под толчками здоровых лап, и панель во всю ширину занята возней этих темных, сырых людей.
Когда клоун подошел вплоть к ним, он снова вынул трость из-под мышки и снова стал действовать ею, как шпагой, быстро и ловко направляя в лица сторожей.
Они - зарычали, тяжко топая ногами по кирпичу, но не давая дороги клоуну, потом один из них бросился ему под ноги, глухо крикнув:
– Хватай!
Клоун упал; мимо меня стремглав пронеслась растрепанная женщина, одергивая на бегу юбки и хрипя:
– Псы... Сво-очь...
– Вяжи,- командовал кто-то свирепым голосом.- Аг-га, ты палкой?
Клоун звонко крикнул какое-то чужое слово,- он лежал на панели вниз лицом и бил каблуками по спине человека, который сидел верхом на его пояснице, скручивая ему руки.
– О-о, дьявол! Поднимай его! Веди!
Прислонясь к чугунной колонне, поддерживавшей крышу галереи, я видел, как три фигуры, плотно сомкнувшись во тьме, уходят в сырую тьму улицы, уходят медленно и покачиваясь, точно ветер толкал их.
Оставшийся сторож, присев на. корточки, зажег спичку и осматривал панель.
– Тиша!
– сказал он, когда я подошел,- не наступи на свисток, свисток я потерял... Я спросил:
– Кого это повели?
– Так, какого-то...
– А за что?
– Стало быть - надо...
Мне было неприятно, обидно, а все-таки, помню, я подумал, торжествуя:
"Ага?"
Через неделю я снова увидал клоуна,- он катался по арене пестрым котом, кричал, прыгал.
Но мне показалось, что он "представляет" хуже, скучнее, чем раньше.
И, глядя на него, я чувствовал себя в чем-то виноватым.