Шрифт:
«Что мне ваши книжные вампиры? Стыд да смех. Налакаются крови и висят башкой вниз. Конечно, потом морды бледные, глаза красные, будто вурдалаки эти век не спали…
В нашем лесу, в том, что за калиткой начинается, жуть похлеще водится. Не приведи Господь, одной туда соваться.
Двоедушник, к примеру. В молодости сама видала одного. И не раз. Выйдет к забору, станет под берёзой, той, что на рогатку похожа. Деревья качаются от ветра туда-сюда, и он раскачивается, только в обратную сторону. И смотрит, не мигает.
С первого взгляда на обычного мужика похож. Пригожий даже, прости Господи. А приглядишься: пол-лица синюшные, левый глаз чёрный, рука, тоже левая – усохшая, сукровицей сочится. Потому как живой он только наполовину, другая половина – мёртвая…»
Сколько таких историй баба Надя рассказывала – не перечесть. Взрослая Нина осознала, что так её жизни учили, воспитывали. Лучше пусть девочка боится «двоедушника», чем, наплевав на запреты взрослых, сбежит в рощу за ягодами, свалится в медвежью яму и ноги переломает.
Но тогда Нина благих намерений не понимала, зато, как капуста листьями, обрастала страхами. Простой поход в туалет на улицу оборачивался кошмаром. Мало дойти, особенно если ночью приспичило. Так и попу невесть кому не подставишь: выскочит неведомая тварь из дыры и вцепится в самую аппетитную часть тела.
В общем, как шёпотом говорила Нине мама: «Свекровь моя – добрее некуда. Только от доброты этой бежать хочется на край света».
Бабка пережила маму на четыре года. Хоронили её соседи. Нина убедила себя, что никак не может оставить работу – сроки горят. И к похоронам не успеет. И вообще давно не приезжала в деревню, даже не звонила бабке, которая на исходе жизни стала злобной, желчной. Каждое слово обращала в яд, разъедающий душу.
Но вернуться к детским страхам пришлось. Дом сам себя не продаст, а Нина в деньгах нуждалась остро.
Бабка встретила внучку на кладбище свежим, ещё не осевшим земляным холмом. Некрашеный деревянный крест воткнули над местом, где у покойницы, должно быть, голова лежала. Не по-православному… А судя по тому, что он накренился как алкаш, ещё и хоронили кое-как, нехотя.
Сейчас Нина стояла перед распахнутым настежь окном и смотрела на деревья, притихшие за забором из сетки-рабицы. Словно не было всех прошедших лет. И берёзка, похожая на рогатку, так же качала ветвями. Разве только набрала сантиметров в талии. И листва так же темнела, скрывая двоедушника, что бродит там ни жив ни мёртв. И звериный вой звенел в ушах, тревожа сердце. «Если долго смотришь в лес, то лес тоже смотрит в тебя…»
Стоп! Вой не из детства, а уже из новейшей истории.
Бабка оставила довесок к наследству – пса. Чёрного, будто в саже родился. Вроде не домашний – ободранный, шелудивый; такие обычно во дворе живут. А тут ни будки, ни вольера не видать. Вот и воет – внутрь просится. Придётся впустить – жалко псину. Да и несколько ночей проводить одной в страшном доме Нина не хотела.
Оказавшись по тёплую сторону двери, собака благодарно завиляла хвостом, но в комнаты не пошла. Свернулась калачом в коридоре. Учёная, видать.
***
Нина вздрогнула от грохота. В дверь стучали, как к себе домой.
За порогом обнаружилась Евгения Анатольевна. Евгеша, как за глаза называли в деревне. Соседка и закадычная подруга бабки. Улыбка на её массивном лице не вязалась с колючим, тяжёлым взглядом. Такая с одинаковой ухмылкой и дитя поцелует, и котят в ведре утопит.
Конец ознакомительного фрагмента.