Чтение онлайн

— Зачем ты им? Скоро спать их позовут. Да и не знают они тебя, — не поверил Алешка.

— Во, придурок! А зачем знакомиться? Смотри! — заложил два пальца в рот, свистнул.

Девчонки увидели Антона. Тот жестами указал, что готов стус- титься вниз, почесал ладонь. Девчонки стали звать его наперебой. Подошли к забору. Торопили Антошку. Но в эго время за спинами ребят внезапно вырос Егор. Глянув вниз, понял все без слов. Схватил подростка за шиворот.

— Я тебе, падла, дам, как с этих лет по сучкам бегать! А ну! Брысь в комнату, козел-скороспелка! Не успел обрасти, уже заразу на руль собирать будешь? Живо отсюда! — дал легкого подзатыльника и прикрикнул на Алешку, растерявшегося, испуганного: — А ты чего сопли развесил? Шмыгай в спальню! И чтоб до утра нос в коридор не высовывал! — Глянув вниз на девчонок, бросил глухо, зло:

— Кина не будет! Киношник спать пошел! И хиляйте подальше отсюда, не то катушки из вирзох повыдираю! — закрыл окно резко, но успел услышать грязный мат, долетевший снаружи. Кто-то из девчонок запустил камнем в окно, но мимо. На шум выскочила Тоня. Отогнала девчонок. А вернувшись, вместе с Егором нашла Антона.

— Послушай, Антошка, угомонись, здесь Москва — не Одесса! Зачем тебе приключенья на свою голову искать? И так покою от тебя нет! Мать плачет из-за тебя! Со школы прогнали. Из интерната вышибли. Хочешь, чтобы и отсюда тебе под зад коленом дали? Живи тихо.

— А что я сделал? Хотел познакомиться с соседками. Поговорить с ними решил!

— Тебе с ними говорить не о чем! — осекла Тонька строго.

— Ты займись с Алешкой! Уложи его. С этим я сам поговорю!

— сел на стул, вскрикнув от боли, и предложил Антону стул напротив. — Ты уже общался с девчонками? — спросил строго. И добавил, уточнив: — Жил с ними?

— Мои кореша уже по нескольку краль имели. Хотя и моложе, кто на год, кто на два…

— Меня твои кенты не щекочут. У них свои отцы имеются. А о тебе — мать просила! Секи, ей я отказать не мог. Потому что баба без дитя, что кент без навара, дышать не может. Меня тоже мать родила. Знаю, как ей приходилось. Почему свою не жалеешь? Иль вместо сердца кусок льда внутри застрял?

— Мать — мой первый кореш. Она меня понимает. И не запрещает любить краль!

— Любить? Не рановато ли тебя приперло? Не боишься растерять себя на похоти, когда, встретив свою, уже не увидишь, не поймешь, ни на что не будешь способен?

— Это я?! В Одессе даже покойный дед выскочит из гроба, если к нему смазливая краля подвалит! Я чем хуже всех? — искренне удивился Антошка.

— Подрасти, повзрослей! Не торопись в грязи вываляться! Это от тебя не уйдет. Не повторяй дураков! Потом умнеем все. Но запоздало, когда уж ничего не выправить и не вернуть. За все невинные или невольные ошибки дорогую цену платим. Слишком высокую для короткой жизни. Хорошо, когда хоть ее, единственную, удается удержать. Не всем везет. Случается, выживая, жалеют, что не сдохли, а умирая, что дурацки жили. И вспомнить, кроме ошибок, нечего. Берегись их, кентыш. Они — начало большой глупости. О них потом пожалеешь, если повезет успеть.

— Дядь, про что ты говоришь? Я вот закончу здесь школу, вернусь в Одессу, пойду работать в море, на пароход. Может пархатые возьмут. Стану за границу ходить. А когда буду возвращаться в Одессу, на берегу меня краля будет ждать. Как всех! Иначе скучно! Да и не бывает одессита без красотки. Если не заимею, со мной никто здороваться не будет. А известная бандерша — Франция выльет на меня помои и назовет кастратом или жлобом.

— Но до этого тебе надо выучиться! А значит, повзрослеть!

— Да юнгой меня хоть теперь возьмут. Я все лето на сухогрузах работал. Но мать не оставила. Боялась, что пропаду один. Только зря беспокоилась. В Одессе никто не пропадает. Только задерживаются… Не хотел я в Москву. Не нравится мне здесь. Вот кончится учебный год, сбегу обратно, к себе домой, в Одессу! — мечтал Антон.

— Человеком везде стать можно. Это не от города…

— Говном тоже… Но там я знаю всех. И меня… Там за девчонок не ругают.

— Да не за них! Они — чёрт с ними! Им уже терять нечего. А тебя, как мужика, жаль. На дешевок клюнул. Разменялся на пятаки. Они и того не стоят.

— Во, загнул! Выходит, мне жениться надо? Нет! В Одессе с этим не торопятся.

— Послушай, кентыш! Уламывать тебя не буду! Одно точно, не

клевал жареный твою задницу, она и не болит. А когда клюнет, будет поздно! Усек? Короче! Покуда в моем доме канаешь, по сучкам не бегать. Когда слиняешь в Одессу — воля твоя! Я тебе не стремач! Но дом не позорь, не рискуй собой и другими! Накрою с какой-нибудь потаскухой, вышибу из дома. Понял? То-то!

— Одесса не пропадет нигде! — парировал Антошка, вставая со стула.

— Послушай, кентыш! Я только сегодня вернулся домой! Я не был здесь восемь лет. Я — мужик, но сегодня еле жив оттого, что чуть не сдох в шахте под обвалом, а оттого, что увидел, до чего довел мать. Выходит, я невольно все эти годы убивал ее своими руками… А теперь мне самому дышать неохота! Хотя восемь лет назад жил, как ты сейчас. Кокотка, водка, лодка. Потом начал терять. Вначале — друзей. Не горевал! Одни ушли, другие найдутся. После

— ушла любовь. И тоже не тужил. Думал, другую полюблю. Но второй матери Бог не подарит. Она совсем ослабла и постарела. В том я виноват. Не приведись тебе понять такое. Прозренье придет ко всем. Остановись, зелень, покуда плесенью не стал.

— Ты был в тюряге? — с восторгом глянул Антон на Егора. Тот кивнул, угнул голову, хотел прервать разговор, но пацан спросил, затаив дыхание: — Ты был вором?

— Да, кентыш! Был. Считался удачливым в делах. Да всякое везенье не бесконечно. Попутали и меня. Не одного, конечно. Всех сгребли в деле. И накрылся я!..

Антон, собравшийся уходить, вмиг вернулся. Сел на палас у ног Егора, приготовился слушать. Но тот скривился от боли. Встал. И, глянув на Антона с усмешкой, сказал вздохнув:

— Завтра потрехаем, кентыш. Если доживу. А теперь примориться пора.

— Можно мне в вашей комнате спать? — попросил пацан.

— Не можно. Кенты трехали — ору во сне, как шибанутый. Не выдержишь, струхнешь, зеленый покуда. Иди к матери. Завтра увидимся, если кокотки тебя не сопрут, — хохотнул коротко.

Он лег в постель. Долго не мог уснуть, взбудораженный услышанным. А когда сон сжалился, увидел зону. И другую встречу там, в холодном, сыром бараке восемь лет назад.