Клад
Шрифт:
Будить учителя Юлий не стал, а вернулся к себе. По правде говоря, его опять прохватил озноб. Все же Юлий пытался вновь улечься, закрыть глаза и овладеть собой, как это и пристало философу.
Кажется, он действительно задремал, когда раздался вызывающий стук в дверь.
– Зажги свет, – сказал из другой комнаты Новотор с таким спокойствием, будто он только и ожидал, чтобы постучали, и не спал ни мгновения. – Сдается мне, за тобой пришли.
Дрожащими руками Юлий принялся высекать искру. Вышел полуодетый, зевающий со сна Новотор. В дверь непочтительно колотили.
– Государь! Княжич Юлий! – послышалась слованская речь. – Скорее! Честь и великий князь! Государь, княжич: честь и великий князь!
Потом кто-то сказал с недоумением и тревогой:
– Может, их нет?
– Черт знает, в таком случае, куда они подевались!
– Не поминайте черта, Дудырь! – сдавленный смешок.
– Я слышал: какая-то тарабарщина!
– Государь! Отзовитесь! Мы несем вам освобождение.
– Освобождение! – презрительно пробормотал Новотор. – Что они знают о свободе?
– Он испугался, – разговор за дверью продолжался в полный голос. – Ломайте, Дудырь.
Затрещали раздираемые железным острием доски. Но стоило Юлию тронуть засов, как все там мгновенно стихло.
На крыльце, чуть отступив с обнаженными мечами, стояли двое. А третий ступенькой ниже держал фонарь. Обыкновенные люди. Каких Юлий не видел уже более пяти лет.
Хладнокровие юноши, его бесстрастный взгляд вызвали среди освободителей замешательство. Старший из спасителей – длиннолицый с тощими усами и бородкой молодой человек, спохватился обнажить голову. Товарищи последовали его примеру.
– Мы ждали на берегу, как условленно, – горячо заговорил старший. – Ждали на берегу. Время упущено. Пришлось прорываться силой. Они послали отряд, который нам удалось перехватить. Будет погоня. Мешкать нельзя. Бросьте все, идемте.
Юлий помолчал, подбирая полузабытые выражения.
– Напротив, – возразил он, – я все возьму с собой.
В горнице всклокоченный Новотор при двух далеко расставленных свечах, которые оставляли во мраке большую часть помещения, торопливо метался между светом и тьмой, сгребая разбросанные рукописи и книги. Все это богатство он кидал навалом в большой кожаный мешок, уже на четверть заполненный. Посланцы свободы вступили в горницу вслед за Юлием.
– Мы напрасно прождали три часа, – вернулся к прежнему старший, с некоторым удивлением приглядываясь к торчащему в столбе копью: невостребованное письмо отчетливо белело на древке.
– Поднимай мешок, кладем на плечи, – отозвался Юлий. И хотя речь его звучала не особенно складно, они поняли. Но старший – длиннолицый молодой человек с чахлыми, словно бы нарисованными усами и таким же подобием бороды – срезал письмо, не разворачивая, и неукоснительно его сжег.
Двое его соратников закряхтели, взявши неимоверной тяжести мешок.
За воротами острога в мертвом свете луны Юлий наткнулся на труп. Тускло отсвечивали полудоспехи – то, наверное, был стражник, один из тюремщиков, обитавших на соседнем острове. Отдельной кочкой валялся его смятый шлем. А голова… уцелели залитые темными потеками подбородок и нос, остальное стало одной черной раной. Юлий поспешно отвернулся, но уже не мог избежать пронзительной мысли, что эта смерть закономерным образом связана с непрочитанным письмом и трехчасовой задержкой… бессмысленной, если все к тому и пришло – к побегу. Он еще раз споткнулся и с легким вскриком отпрянул, едва не наступив на закинутые из ямы ноги – этот рухнул ничком, и в спине его колом торчал дротик. С содроганием Юлий осознал, что черневшие в ночном безмолвии там и здесь кочки, коряги и гряды были когда-то живой, ощущающей боль плотью.
– Идемте, государь, – потянул его старший.
Свернули в поле, на тропинку, где не было уже трупов, и молча спустились к берегу болота. Юлий так и не нашел случая полюбопытствовать, от чьего имени пришли освободители, в чем заключалась угрожавшая ему опасность. А Новотора это и вовсе не занимало. Старый учитель присматривал за мешком; когда носильщики спотыкались, он ворчал, как настороженный пес.
На болоте, там, где поросший откос переходил в топкую равнину, лежала лодка и поджидал вооруженный шестом человек. Не задаваясь вопросом, что это значит и каким образом с помощью плоскодонки и шеста можно одолеть болотные хляби, все погрузились. Лодочник – босиком, с обнаженными икрами – передал фонарь на нос, потом толкнул шестом откос.
Осевшая в тине лодка, понятно, не шелохнулась, но Юлий не успел подивиться толком этой детской игре в плавание, как снизу будто ударило, все дернулись, хватаясь за борта. Лодка рывком подалась вперед. Сама собой, без участия шеста. Из близких зарослей камыша скользнули мохнатые тени и шумно плюхнулись у бортов. От этой поддержки лодка еще раз дернулась и затрещала, так что лодочник и сам едва удержался на ногах, взмахнув своим игрушечным шестом.
Лодка приподнялась в грязи, у бортов бурлило и чавкало. И Юлий, обомлев, разглядел мелькнувшие в тине глаза, короткие, словно сучок, рожки. Черти дружно наддали, суденышко пошло-пошло, все шибче – быстрее, чем успевал махать шестом лодочник.
Юлий покосился на спутников. Они хранили важное спокойствие, тем более изумительное, что все тряслось, дребезжал, мотаясь под лавкой, пустой котелок. Черти, облепившие лодку с боков, откровенно пыхтели и хлюпали, но лодочник не садился, изображая посильное участие в общей работе. Правда, дальше от берега лодка пошла ровнее, без судорожных толчков и подскакиваний. Попадались обширные плесы, пришлось взяться и за весло. Черти осели, показываясь все меньше. Верно, плыли в глубине, готовые подхватить суденышко на вязком месте.
Но и теперь, когда не было вокруг ничего, кроме залитой лунным светом воды, ушел в туман остров, никто из спутников и словом не поминал недавних помощников. И только по тому, как оживились люди, устраиваясь естественней и удобнее – без посторонних, можно было понять, что не один только Юлий испытал облегчение, когда черти ушли на дно. Сделали свое дело и канули, не попрощавшись.
Ночная пора и мерный всплеск весла в маслянистой воде располагали спутников к разговорам. Но Юлий отвечал односложно, стараясь только не выказывать обидного для спасителей пренебрежения. Нечто вроде легкой брезгливости в отношении к тем, кто взял себе в союзники бесов, следовало уравновесить соображениями о естественной благодарности, которую должен испытывать на месте Юлия всякий разумный человек. Так Юлий и сделал: разложил в должном порядке все заслуживающие внимания мысли, доводы и ощущения.