Катализ
Шрифт:
Женька поднялся, откинул со лба мокрую прядь волос и зловеще продекламировал:
Я — поэт уходящего Полудохлого мира. Я — проклятье ходячее! Я — ходячая мина!— Чучело ты ходячее, — отозвался Черный.
— Чучело… — задумчиво произнес Женька. — Чу-че-ло. Чучело отлично рифмуется с фамилией поэта Тютчева:
В прошлом маячит Черное чучело. Вижу иначе Федора Тютчева.— Абракадабра, — буркнул Валерка.
Женька его не слышал. Женька увлекся.
— Богатое слово — чучело, — говорил он.
Ты меня замучила, Ты страшна, как чучело…«Ну вот, — подумал Брусилов, — теперь на всю ночь вариации на тему „Чучело“… Человек — свинья… Ну, Женька-то треплется, конечно. Как всегда. А Черный? Этот говорил серьезно. Изобилие делает человека свиньей… Да нет, неправда. Не прав он. А где доказательства? Доказательств нету. На Западе основная проблема сегодня — проблема бездуховности. Ведь это ж факт? Факт. Потому что они зажрались. А у нас? В общем, тоже не особо богатая духовная жизнь. Но у нас еще слишком многого не хватает. Из жратвы. Так что о духовности думать некогда. Не до грибов. А вообще-то, мы больше всех в мире думаем и больше всех читаем. Неужели лишь потому, что жрать нечего? А потом, когда всего будет в достатке? Медленное превращение в свиней? Да нет, чепуха это. Че-пу-ха. Знаю, что чепуха, а объяснить не могу. Почему же я так уверен, что Черный не прав?»
Кофейник вдруг яростно сплюнул на плиту, и Брусилов выключил обе конфорки сразу.
В кухню вошла Катя с подносом. Катя была в джинсах и в шлепанцах. Больше на Кате ничего не было. А на подносе были стаканчики с янтарно-желтой жидкостью, облепленные по кромке сахаром, и на каждом красовался ломтик апельсина. Соломинки торчали из коктейлей, пронзая апельсиновые ломтики.
— «Вана Таллинн» с шампанским! — объявила Катя.
— Мерси бьен, — сказал Брусилов, принимая стакан.
— Миль грасиас, — поднялся с пола Валерка.
— Обригадо, — все тем же мрачноватым голосом произнес Черный, протягивая руку.
— А это по-какомски? — удивилась Катя.
— Португалиш, — ответил Черный на языке, явно не португальском.
Женька прервал свое поэтическое словоблудие и тоже взял стаканчик. Несколько секунд он напряженно вспоминал слово «спасибо» на каком-нибудь экзотическом языке, но, так ничего и не вспомнив, поблагодарил на простом английском:
— Сэнк ю вери мач.
А потом не удержался и добавил:
— Чучело — не мяч. Мяч — не апельсин. Катя! Я — один.Он поставил свой стаканчик на стол и положил ладони на Катины плечи.
— Катюха, — сказал он, — есть предложение. Или совет. Как хочешь. Ты ходи раздетой до пояса, но с другой стороны.
— С другой стороны — это как? — не поняла Катя.
Потом до нее дошло. Она прыснула и чуть не уронила поднос.
— Интересная мысль, — изрек Вадик, тоже забредший в кухню в этот момент.
— Мысль интересная, — глухо отозвался Черный.
— Мужики, — сказал Вадик, — нужна кастрюля.
— Бери, — Черный указал на полку, и Вадик, забрав кастрюлю, ушел.
Катя села за стол и стала тянуть коктейль из последнего оставшегося стакана. Ее уговаривали сменить наряд по Женькиной рекомендации. Катя не возражала. «Вот только коктейль допью», — говорила она.
Брусилов вдруг заметил, что под столом валяется апельсин, и Катя машинально катает его ногой, как мячик, и ему стало жалко апельсин, словно тот был живой.
Женька возобновил поэтические упражнения. Он читал:
Мы такие: чуть чего — Враз, без содроганья Человека в чучело Превратим с рогами.Глядя вдоль по коридору, Брусилов заметил, что Светка скрылась в спальне вместе с Эдиком, а Артур ушел в кабинет, неся на руках Анюту. Вечеринка катилась к финишу.
Вошел Вадик с кастрюлей.
— Мужики! Водки кому?
Оказалось, он слил всю оставшуюся водку из бутылок и рюмок в одну кастрюлю.
— Чтобы не пропала, — пояснил Вадик.
Женька никогда еще не видел водку в кастрюлях и, не доверяя Вадику, решил понюхать. Нюхал он зря. Запах спирта ударил в голову, потом докатился тяжелой волной до живота и вернулся наверх омерзительной дрожью. Заметив у себя в руке стакан с коктейлем, Женька содрогнулся еще раз и выплеснул содержимое в Вадикову кастрюлю.
— Свинья, — сказал Вадик. — Так что? Никто не будет? — он был разочарован. — Тогда есть интересная мысль, мужики: сварить в водке картошку.
— Мысль интересная, — процедил Черный сквозь зубы.
Женька декламировал:
Жизнь, ты мне наскучила! И уже давно. В огороде чучело, В погребе вино…Черному надоели стихи, и он начал тихонько рычать от злости. Вадик чистил в раковине картошку. Женька декламировал:
В огороде чучело, В доме самогонка. Крикну спьяну кучеру: «Пожалей ребенка!»— Евтушенский, ты зациклился. Бросай эту тему, — сказал Валерка, сметая веником на совок остатки кофе. Банка уже была водворена на место.
Брусилов взглянул на кофе и объявил:
— Господа, кофий стынет. Прикажете подать чашки?
Подали чашки. Все кто не разошелся по кроватям, вновь собрались за столом. Исключение составляла Машуня, уснувшая на диванчике в гостиной, и Любомир, которого не удалось вытащить из-под стола. Этот не спал — этот отбрыкивался и требовал подать ему кофе под стол.
А кофе пили с ликером, коего оказалось необычайно много. После составления коктейлей осталось целых два пузыря «Старого Таллинна», а Вадикова Лариска притащила еще бутылку «Арктики». Поэтому некоторые пили не кофе с ликером, а ликер с кофе. Другие предпочитали разбавлять крепкий напиток апельсиновым соком. Зиночка, например, успевшая сильно набраться и вдруг решившая, что с нее хватит, вообще пила один сок да еще напихала себе полный стакан ледяных кубиков.