Чтение онлайн

Тут культурное значение Пушкина поставлено в связь с развитием народной культуры — это удивительно верно: чем шире она развивается, тем глубже раскрытие пушкинской мысли. Без всяких скидок нужно сказать, что пушкиноведение так и эволюционировало с развитием и углублением народной культуры — истинное пушкиноведение, не накопление автографов, а постижение культурного феномена, заключенного в творчестве поэта. И, поняв так Пушкина, узрев в его духовном наследии перевал русской культуры, переход из прошлого в будущее, приобретший такое жизненно важное значение в восемнадцатом и в последующие пореволюционные годы, мог ли Александр Петрович не сознавать, что Пушкин всегда «в минуты роковые мира сего» будет служить опорой для истинно культурных сил страны?

Он посвящает памяти его несколько речей.

В одной из них касается такой, казалось бы, специфической темы, как отношения поэта с «властью предержащей». Александр Петрович выступает против вульгаризаторских и примитивных представлений на сей счет, которые были так распространены в те годы.

В 1924 году, когда отмечалось 125-летие со дня рождения поэта, Александр Петрович совершает поездку в Святогорский монастырь: места, связанные с именем Пушкина, академия берет под опеку, и благодаря ей удастся многое спасти от разрушения.

«Посещение Святых Гор произвело глубокое впечатление — прежде всего под обаянием личности поэта и написанных им здесь произведений...» Едва успел появиться президент — к нему обратилась депутация местных жителей с жалобой на закрытие училища, которое сам он, ознакомившись, назвал «выдающимся, с очень вдумчивыми и изобретательными преподавателями и привязанными к ним и училищу учениками и ученицами».

«Это дело поправимое, — обещает Александр Петрович. — Труднее поправить другое горе — разрушение дома Пушкина в Михайловском и Тригорского имения... Мы должны с особой заботливостью и любовью стремиться немедля к восстановлению, по возможности, утраченного...»

Он едет в Псков. Интеллигенция города собирается на встречу с ним.

«Псковская земля исстари была вольницей... городом шумливым, торговым и подвижным...» И вероятно, неожиданно для многих Карпинский увязывает творчество Пушкина с вольнолюбивым духом древнего Пскова, напоминая то, о чем нередко забывают: с псковской землей связано так много в биографии и поэзии Пушкина.

Пушкинский Дом скоро становится своеобразным культурным центром, и уже в 1921 году Александр Блок имел право произнести:

По складу научного мышления Александр Петрович склонен к обобщениям: и как глава академии он тоже далеко не во все мелочи хозяйства входил — от чего его уберегали, кстати, и умные помощники. Но вот в работе милосердия он не только не чурается мелочей — она вся у него и состоит из мелочей! Ведь милосердие направлено к людям и потому никак не может быть общим, иначе выливается в сладкую болтовню — это уже не милосердие.

Тут не знаешь, с чего начать рассказывать.

Взять хотя бы письма в КУБУ, которые десятками, а может, и сотнями полетели в адрес Александра Петровича (десятки сохранились в его архиве, но явно ведь не все). Он не состоял членом правления КУБУ, но с просьбой принять в эту организацию (от чего впрямую зависела жизнь просителей!) к нему обращались многие, уповая на его авторитет президента.

Вот письмо Варвары Васильевны Тимофеевой, старой писательницы. Когда-то знакома была с Достоевским, оставила о нем воспоминания. Теперь в колонии для престарелых литераторов. Пишет — голодно там. Нельзя ли и ей получать пайки. Вот письмо Надежды Константиновны Вальденберг, литератора и переводчицы: «Единственный мой заработок — уроки в школе, где я получаю около 14000 рублей, вот все, что я имею. У меня расширение вен, постоянно открываются раны. Я обращалась в КУБУ. Меня зачислили кандидаткой. Но уже целый год дело не подвигается. Силы истощены... Не найдете ли вы возможным замолвить словечко перед пайковой комиссией?»

А вот письма, которые сам он, Александр Петрович, посылал в разные инстанции и к разным лицам, хлопоча за людей, большей частью ему даже незнакомых (иногда достаточно было знакомому Александра Петровича попросить за своего знакомого). Некто В.В.Николаев, сотрудник библиотеки академии, уволен. Президент с недоумением обращается к Ольденбургу: «Говорят, что мала так называемая общественная работа... Но что же может быть более общественным, чем обслуживание по большому числу языков... первой научной библиотеки страны? Не будет ли ему места для занятий в Вашем институте?»

Просит за учительницу по фамилии Лермонтова. «Она очень бедствует. Жалование учительницы вовремя не получают. В ее жилой комнате 20 человек. Крайне нуждается в обуви, и если бы нашлась лишняя пара чешских ботинок, то это было бы для нее божьим благодеянием. Я виделся несколько раз с Лермонтовой, слишком робкой, чтобы добиваться чего-нибудь самостоятельно».

Несколько раз виделся президент с учительницей Лермонтовой... Кто ему о ней сказал — или знаком он с ней был и раньше? В школу к ней ездил или в комнату, где, кроме нее, обитало девятнадцать родственников (уплотнителей?)... Пару чешских ботинок... Кто осмелится сказать: мелочь — от нее жизнь зависела.

«Обращаюсь к Вам, как к президенту, прошу о спасении труда моего лучшего друга Ивана Ивановича Попова. В 1919 году, уезжая из Новочеркасска, оставил мне на хранение богатейшую библиотеку по монголоведению. Громадное число рукописей: монгольских, калмыцких, на русском и немецком языках. Списки духовных и светских книг, грамматика и основания словаря донских калмыков, сказки, пословицы, анекдоты, каламбуры, песни... В.В.Богачев из Баку».

Надо было спасать библиотеку по монголоведению: она достояние культуры.

Н.И.Андрусов — Карпинскому, 22 мая 1919 г.