Чтение онлайн

– Сайгаки очень быстро бегают. Пешком за ними не угнаться.

– Казахи не дураки бегать за сайгаками по равнине, – сказал Громов. – Они загоняют их вертолетами и машинами в сеть, а потом бьют со всех сторон из ружей. Это продолжается очень долго, потому что все охотники такие пьяные, что едва стоят на ногах. Они палят в запутавшихся сайгаков, частенько попадая друг в друга и в своих собак. Потом все вместе варят в степи бешбармак из парного мяса, снова пьют водку и поют песни. Им вторят серо-желтые степные волки с длинными темными мордами.

Совершенно неожиданно Громов запрокинул голову и, округлив рот, издал столь характерный протяжный вой, что у Королькова кровь заледенела в жилах. Не слишком приятно находиться с глазу на глаз с человеком, умеющим выть по-волчьи в буквальном смысле этого слова. Оборотень? Или все же сумасшедший?

За спинами мужчин одновременно поднялись две взлохмаченных женских головы.

– Что происходит? – спросила Наталья подсевшим спросонья голосом.

– В чем дело, папа? – тревожно поинтересовалась Ленка.

– Вот-вот начнется рассвет, – пояснил Громов, останавливая машину. – Самое время дать двигателю охладиться, а самим подышать свежим воздухом и поразмять кости.

– Какой же рассвет, если еще совсем темно? – недоверчиво замигала Наталья.

– Когда развиднеется, будет уже не рассвет, а утро, – невозмутимо произнес Громов. – Мы позавтракаем и поедем дальше. Думаю, у нас больше не будет возможности любоваться красотами природы. Впереди отрезок пути в полторы тысячи километров. Места чужие, незнакомые, дикие. Где-то на этом перегоне исчезла колонна грузовиков. Надеюсь, понятно, что я имею в виду?

– А когда-то Казахстан считался братской республикой, – пробормотал Корольков, все больше проникаясь серьезностью момента.

– Забудь про братство, – жестко сказал Громов. – Нет его больше. И республик нет. Есть степь, по которой рыскают хищники. Самые опасные из них – двуногие. – Он обвел взглядом присутствующих. – Тут неподалеку пролегает железная дорога, так что тем, кому со мной не по пути, еще не поздно сесть в поезд и отправиться в обратном направлении… Тебя это не касается, – успокоил он приготовившуюся возразить дочь. – Я обращаюсь к нашим спутникам. Только представьте себе: вагон, относительно чистая постель, занавески на окнах, позавчерашняя пресса…

– И чай, – добавила Ленка. – С сахаром.

Прежде чем принять окончательное решение, Наталья и Корольков переглянулись и неожиданно для себя поняли, что предстоящие передряги пугают их значительно меньше, чем перспектива повернуть вспять.

– Знаем мы этот чай в поездах! – пробормотала Наталья. – Мутный кипяток, от которого за версту несет веником. Нет уж, спасибо. Мы лучше с вами.

– Эх, была не была! Не так страшен черт, как его малюют, – поддержал ее Корольков, слегка шалея от собственной лихости.

– Черт-то как раз страшен, – усмехнулся Громов. – Просто изображают его бездарно.

С этим обнадеживающим заявлением он вышел в ночь, оставив путников гадать, ирония ли прозвучала в его словах или мрачная убежденность. Определить это было так же трудно, как угадать, в какой стороне займется обещанная утренняя заря.

Ночная степь – это когда все черным-черно, а где-то там, вдали, у самой кромки горизонта, мерцают еле видимые огоньки, до которых дальше, чем до звезд над головой. Среди звезд одна движется, рубиновая. Это самолет, в котором дремлют люди, даже не подозревающие о твоем существовании. Еще на небе висит огромная оранжевая луна, изъеденная космической проказой. Само небо выпуклое – исполинская чаша, накрывшая плоскую землю. Ни деревца, ни оврага, ни камня. Лишь голая ровная степь, которой ни конца ни краю.

Если доживешь до рассвета, он наступит: серый-серый, безрадостный, тягучий. Уже наступил, смотри. Там, где ночью перемигивались огоньки человеческого жилья, теперь ни черта не видать – горизонт затуманен пылью, поднятой ветром. Поворачиваешься лицом на восток, на север, на запад, на юг. Повсюду одно и то же. Ничего, никого.

Искорки надежды, загоревшиеся в глазах Андрея Костечкина, погасли. Что он рассчитывал увидеть, кого? Бравого министра МЧС, спешащего ему на выручку? Поисковую экспедицию ООН? Десантников, спускающихся с неба на парашютах? Никто не ищет Андрея, никому он не нужен. Ни людям. Ни инопланетянам. Ни тем более ангелам.

Спаситель тоже не появится, хотя не понаслышке знает, каково это – очутиться одному в пустыне. И того, кто искушал Спасителя, не видать. Жаль. Потому что, если бы Андрея Костечкина перенесли отсюда на крышу храма и предложили ему сигануть вниз, он бы, наверное, не стал кочевряжиться. Шагнул в пустоту – и отмучился. Так просто. Куда легче, чем продолжать жить.

Андрей закашлялся, отстраненно прислушиваясь к хрипу в своей простуженной груди. Воспаление легких? Пустяки. Есть вещи пострашнее и похуже. Тому, кто видел, как расстреливают его товарищей, это точно известно. Их больше нет, а Андрей Костечкин уцелел. Это несправедливо. Лучше бы он тоже погиб там, у костра, так и не успев сообразить, что происходит. Сразу. Зачем он выжил?

Он остался один, совсем один, он брошен на произвол судьбы. На его шее плотно сидит шершавый кожаный ошейник, натерший небритый кадык до крови. Руки крепко-накрепко связаны за спиной сыромятным ремнем, пальцы скрючены и наверняка совсем синие, хотя посмотреть на них нет никакой возможности. Кто мог подумать, что путы бывают такими прочными? Чем больше двигаешь запястьями, тем сильнее затягиваются на них ремни. Попытки завести руки вперед, через ноги, чтобы пустить в ход зубы, ни к чему не привели. Слишком туго спеленуты запястья Андрея. Локти почти касаются друг друга. Больно.

Он гол, грязен, лохмат, его кожа покрыта синяками и ссадинами. Язык распух, живот прилип к позвоночнику. Еще одна такая ночь, и он подохнет от жажды или холода. Это ничего, это еще по-божески. Потому что до самой утренней зари над степью несся тоскливый волчий вой, временами становясь близким, слишком близким. К счастью, ветер дул Андрею в лицо, а не в спину, звери его не учуяли. Но ветер переменчив, как человеческая судьба. Следующей ночью удача может улыбнуться волчьей стае, а не одинокому путнику. Улыбка у нее будет хищная, как звериный оскал.