Карантин
Шрифт:
В один из августовских дней вы с “великим аскёром” отправились на рынок у Киевского вокзала и там “аскали”, то есть выпрашивали у торговцев еду: у кого морковинку, у кого помидорину, у кого огурец… Вы притащили домой две полные сумки снеди и соорудили шикарный ужин для непонятных обитателей Нового домика…
Забежав в Синий домик, ты, с горящими от восторга глазами, рассказывал мне, как это прекрасно – жить подаянием добрых людей, и как это здорово – давать людям возможность творить добро…
В ту минуту мне показалось, что мой сын сошёл с ума. У меня перед глазами стояла бабуся, с почерневшими и высохшими от работы руками, которая дала тебе морковку, и мне хотелось плакать от жалости к этой бабусе и от стыда перед Богом.
Я не удержалась и высказала тебе всё, что я думаю о твоём “учителе жизни” и о твоих гостях… (Хотя я знаю, знаю, что нельзя говорить резко о друзьях сына. А о врагах сына?… Которых он по простоте душевной принимает за друзей?…)
Кстати, этот шикарный ужин не пошёл тебе впрок. В этот же вечер, забежав в Синий домик на несколько минут – поделиться восторгом и восхищением – ты свалился с температурой под сорок… У тебя был аллергический криз. Попросту – отравление. Всё твоё естество бунтовало против того образа жизни и мыслей, которым тебя пытались соблазнить. И который ты чуть было не принял…
Мне, по крайней мере, смысл твоей болезни был ясен. А ты сам понял ли его?…
Наконец, к началу сентября иногородние гости схлынули. В институте у тебя начались лекции. Ты уже на третьем курсе – ничего себе!
Мы, в четыре руки, перестирали вавилонские горы белья и привели Новый домик в нормальный вид: чтобы в нём опять можно было жить. Правда, московские твои приятели продолжали “тусоваться” почти круглосуточно. Нужно было ввести это в какое-то русло. И тогда возникла идея “тематических тусовок”. Раз в неделю, к примеру – по средам. Кому первому пришла в голову эта идея (мне, тебе или Гавру?) уже неважно. Идея была общесемейной, выстраданной.
Ты составил план тусовок на ближайшее полугодие и разослал московским и подмосковным друзьям приглашения.
Мы с Ксюшей собирались сентябрь прожить в Новом домике, привести в порядок цветы и книги…
Но – не успели. Твой звонок из Нового домика: “Лисичка, тут, понимаешь, ребята из Питера приехали… так уж получилось… один музыкальный ансамбль. Ну, когда-то звал… семь, нет, восемь человек. Ну, прости, Лисичка. Они скоро уедут, тогда вы с Ксюшей приходите жить. Через сколько уедут? Ну, не знаю… они билеты не могут купить”.
А через три дня ты пришёл и спросил: “Лисичка, что делать, когда горло болит?” И остался болеть в Синем домике, так как в Новом домике приткнуться было негде: там продолжал “тусоваться” музыкальный ансамбль из Питера…
…Пока мама убирала, я звонила друзьям. С единственной просьбой: помолиться за моих детей.
Звонил Орёл, извинялся, что утром наорал на меня. Спасибо, спасибо, что наорали!
Дозвонилась Коле Шастину и попросила его позвонить в отделение к Антоше и узнать, как на самом деле чувствует себя Антон. Потому что на мои звонки медсестра неизменно отвечала: “Пока без перемен. Не хуже”.
Но, значит, и не лучше?!! Значит, так же, как утром?!!
Шастин обещал всё узнать. Но он не стал звонить – а помчался туда. Он прошёл в отделение в своём докторском халате и сам осмотрел Антона, и послушал его сердце, что очень важно, так как в первые дни большая опасность осложнений на сердце.
Где-то в двенадцатом часу ночи Коля перезвонил мне. Сказал, что температуру уже сбили, с сердцем пока всё нормально, но очень сильная интоксикация.
Коля, милый, спасибо тебе! Ты настоящий чудесный друг. Ты настоящий Доктор.
Он сказал: “Можешь ложиться спать”.
Ну, спать я, конечно, не могла.
Молилась до рассвета… За своего мальчика, за свою девочку…
Казалось, что Небо надо мной открыто. И молитвы доходят без препятствий.
Меня СЛЫШАТ…
Утром, это уже было 18 сентября, воскресение, пришла мама, а я помчалась в больницу к Антоше, повезла ему фрукты, разное питье и огромное письмо, которое написала ему этой ночью…
Говорила с заведующей отделением, она как раз дежурила.
Опять услышала про “состояние средней тяжести”. Она обещала, что каждое лекарство будут сначала пробовать, помня об Антоновой аллергии.
И даже увидела Антончика! Он выглянул из своего бокса, передал мне через медсестру письмецо. Всё такой же серо-зелёный. Бедный мой, бедный!…
Письмо его бодрое. Единственное, что сейчас заботит и волнует моего сына, так это: состоится ли тусовка, назначенная на ближайшую среду? Горячая просьба, обращённая к любимому папочке: не может ли он, папочка, провести означенную тусовку?
Читая, горько усмехнулась и подумала: до тусовок ли нам сейчас?…
Потом поехала в храм Всех Святых, отстояла Молебен, заказанный мной накануне.
С Ксюшей опять оставалась бабушка Лида. Они даже погуляли, было так солнечно и тепло!
Мама уговаривала меня поесть чего-нибудь, но я не могла. Вот уже два дня я не могла ничего проглотить. Не мог Антон – не могла и я… Но всё же пару оладушков маме удалось скормить мне, и только тут я поняла, как я была голодна.
(Кстати, позвонила ребятам в Новый домик. Они не высказали ни малейшего огорчения по поводу Антоновой болезни. Вроде, завтра уезжают. Попросила их убрать за собой. Сказали: “Конечно”.)
…А вечером приехал Гавр, и мы его огорошили невесёлой нашей новостью.
А Ксюша была весёленькая: разбирала с папой грибы, которые он привёз нам из бавыкинского леса, уминала за обе щеки пирог от бабушки Муси, хрустела яблоками из бавыкинского сада, была оживлённой и здоровой.
Потом я её уложила спать; она быстро заснула. А в полночь, когда я уже тоже собралась ложиться, она вдруг стала сильно кашлять и плакать. Я её взяла на руки, она дремала у меня на коленях, но даже и в сидячем положении дышалось ей тяжело.