Карафуто
Шрифт:
Юноша знал, что сейчас его никто и ничто не спасет, кроме собственных ног. Эти замечательные сильные ноги, упругие и мускулистые — только на них и была надежда.
Володя бежал, как лось, спасающийся от лесного пожара. Вспоминая потом об этом беге, он удивлялся, что не расшибся о стволы встречных пихт…
Давно затихли далекие выстрелы, настали сумерки, а Володя все не останавливался. Спасение было в том, чтобы оказаться как можно дальше от страшной и ненавистной лаборатории. Лишь когда упала ночь и в темноте нельзя было видеть за два шага от себя, Володя сел на груду сухого хвороста. Он был на воле, но не считал, что опасность миновала. Тем не менее усталость победила. Володя тут же, на хворосте, крепко заснул.
Проснулся он от человеческих голосов, которые вскоре затихли, но юноша слышал, как где-то далеко трещали сухие ветки. Так трещать они могут только под ногой человека. Звери ходят в тайге неслышно и осторожно.
Володя снова бросился бежать. Он прилагал большие усилия, чтобы не шуметь. Это ему удавалось. Только иногда под ногой стреляла сухая веточка, но вокруг в тайге стояла торжественная тишина, и ничто не указывало на присутствие врага. Володя подумал, что если и была за ним погоня, то теперь самураи, наверное, уже потеряли след и отстали. Да это просто глупость — ловить беглеца в дикой тайге.
Целый день шел Володя, продираясь сквозь чащу. По дороге насобирал немного ягод. Ягоды были зеленые и невероятно кислые. Володя набил себе оскомину, но съел их все до последней.
Когда солнце склонилось к закату, уставший беглец стал готовить себе постель между кучами валежника. Два огромных сосновых ствола, опрокинутые бурей, тесно прислонившись друг к другу, образовывали барьер, за который Володя набросал хворосту, а сверху зеленых ветвей и листьев папоротника. Постель была готова. Попив воды из небольшого болотца, он улегся.
Вверху, над вершинами деревьев, еще стояла тихая предвечерняя полумгла, но в тайге между стволами сосен уже залегла ночь.
Володя еще не успел заснуть, как вдруг над его головой послышалось знакомое глухое рычание. Он хотел сорваться и… встретился с зелеными огоньками зрачков и длинными белыми клыками скалящегося пса.
АИНЕЦ
Трое японских полицаев с большим рыжим догом дошли до болотца. Пес заволновался и порывисто натянул поводок.
Полицаи видели теперь, что встревожило собаку. Возле болотца ясно отпечатался человеческий след. Он был совсем свежий. Человек здесь пил воду и отсюда ушел в чащу, где начинался валежник. Отпечатки следов терялись в зарослях папоротника.
Полицаи начали совещаться. Они были очень уставшие. Один из них хромал, у другого на щеке засохла кровь — сучок сорвал кожу.
Быстро надвигалась таежная полумгла.
— Мы дальше не можем идти, — сказал один из полицаев. — Мне кажется, мы заблудились. Что же касается преступника…
— Он совсем недалеко, — подхватил второй. — Посмотрите на пса, как он рвется вперед. И эти следы свидетельствуют, что…
— Подождите, я вас примирю, — сказал третий. — Пес действительно рвется, но это его личное дело. Возможно, он, вправду, недалеко чувствует беглеца. Но мы дальше не пойдем и завтра возвратимся назад. А пса я предлагаю сейчас же отвязать. Пускай бежит. Если он найдет преступника, то сумеет задержать его без нашей помощи.
— Но…
— И не беспокойся. Пес залает, если надо будет. И тогда мы поспешим ему на помощь.
Полицай отцепил от ошейника конец поводка, и дог бесшумно помчал в чащу, беря след.
Опасность становится безмерно страшнее, если появляется неожиданно.
«Конец! Меня поймали!» Юноша ждал, что сейчас услышит шаги и голоса людей, которые его схватят. Тем не менее прошло несколько секунд, показавшихся вечностью, а вокруг, как и раньше, была тишина и темнота, и только потихоньку рычал пес.
Юноша быстро пришел в себя, и тогда новая мысль пронизала его мысли:
«Да это же, наверное, Гохан!»
Боясь пошевелиться, Володя тихим и спокойным голосом позвал:
— Гохан! Ты не узнал? Это же я! Гохан!
Рычание прекратилось. Юноша осторожно встал на локоть. Гохан отступил, и в темноте Володе показалось, что пес даже завихлял хвостом.
«Итак, я не ошибся: это, в самом деле, Гохан!»
И, встав на ноги, Володя тихо, но строго приказал:
— Гохан, иди прочь! Иди прочь!
Пес постоял, потом повернулся и ушел, и уже издали под его лапой треснула сухая ветка.
Володя был убежден, что вслед за псом придут полицаи. Нельзя было оставаться здесь ни минуты.
Юноша снова тронулся в путь. Но он знал, что это чрезвычайно трудная вещь — идти через тайгу ночью. И вдобавок вокруг была страшная глушь, и совсем неизвестно, куда следовало идти. Что, если наткнешься прямо на полицейский отряд?
Володя сел на упавший ствол дерева и так просидел до рассвета.
Он едва не плакал от жалости к самому себе. Такой он был маленький среди нетронутой таежной глухомани. Но ни на миг не угасала в его сердце живая искра жгучего желания — все вынести, все преодолеть, возвратиться на родину и спасти отца.
И здесь появлялись такие воспоминания, такие родные и любимые лица, что сердце начинало неистово колотиться в груди, рваться наружу, словно оно было заперто в тесной железной клетке.
Три дня шел Володя сквозь тайгу. Мучил голод. По дороге он ел корешки, растения, ягоды. Потом посчастливилось палкой добыть дятла. Он показался самой вкусной едой в мире.
Иногда случались рябчики, но добыть их было невозможно. Володя сожалел, что, убегая, выбросил револьвер.
В конце третьего дня пути юноша пересек высокие сопки, покрытые густым лесом. И решил, что надо идти напрямик. До сих пор он шел просто на север. Не хотелось уклоняться от направления, обходить сопки. И вдобавок это забрало бы много дополнительного времени.