Канун
Шрифт:
Встрчавшая публика оживилась, заволновалась. Пароходъ уже сдлался виднъ весь, можно было отличить блую окраску трубъ и пестрый коммерческій флагъ на верхушк одной изъ мачтъ. Вотъ онъ уже огибаетъ узкую оконечность мола, остріемъ врзывающуюся въ море. Вотъ онъ уже въ гавани и до пристани доносится равномрное попыхиваніе его машины.
Онъ подошелъ къ пристани вплотную. Публика поостереглась, матросы бросили канаты, ихъ закрпили на берегу, начался долгій медленный причалъ, потомъ спустили трапъ.
На палуб перваго класса, у самаго борта, стоялъ Зигзаговъ — человкъ средняго роста, сухощавый, съ блднымъ лицомъ, красивымъ, умнымъ, съ тонкими чертами, съ большимъ лбомъ, съ хорошо сохранившимися прямыми откинутыми назадъ, русыми волосами.
Онъ кланялся встрчавшей его групп, махалъ шляпой и улыбался. Съ берега раздавались привтствія.
Публика толпой сходила по трапу, шумно привтствуя своихъ знакомыхъ, а Зигзаговъ не торопился. Онъ не хотлъ принимать участіе въ толкотн.
Но въ то время, какъ журналисты и почитатели Зигзагова посылали ему привтствія съ пристани, громко освдомляясь о томъ, хорошо ли ему халось, не пострадалъ ли онъ отъ морской болзни, маленькій издатель мстнаго листка, Курчавинъ, не замтно куда-то исчезъ и вдругъ изумилъ двухъ другихъ издателей, увидвшихъ его на пароход, рядомъ съ Зигзаговымъ.
— Ахъ, чертъ пронырливый! — громко выругался Кромшный, вообще не стснявшійся въ выраженіяхъ, и сейчасъ-же, раздвигая толпу своими могучими плечами, ринулся по трапу на пароходъ. Третій издатель, счастливый обладатель длинной бороды и красиваго лица, величественно поплылъ вслдъ за нимъ. пользуясь его работой по раздвиганію толпы, и скоро Зигзаговъ былъ окруженъ всми тремя издателями, которые на перерывъ выражали ему свою ласковость.
Почти уже вся публика сошла съ парохода. Носильщикъ несъ небольшой чемоданъ, въ которомъ было заключено все имущество Зигзагова, а владлецъ чемодана, сопровождаемый издателями, шелъ по пароходу, затмъ спустился на пристань и здсь встрчавшая его группа сдлала ему овацію.
Были тутъ и друзья, съ которыми Зигзаговъ цловался, а были и невдомыя лица, которымъ онъ пожималъ руки.
И вотъ тутъ-то наступилъ моментъ, когда издатели, каждый порознь, въ ум своемъ изобртали способъ вызвать особое довріе со стороны Зигзагова, чтобы увезти его въ своемъ экипаж и тмъ завязать литературныя отношенія, но въ то время на пристани появилось новое лицо, которое обратило на себя вниманіе всхъ.
Это была очень замтная фигура, не только потому, что онъ былъ высокаго роста, но и по той особой манер, которая изобличала въ немъ человка съ большимъ значеніемъ и знающаго себ цну, но на столько умнаго, чтобы не совать это сознаніе впередъ. Онъ держался въ высшей степени скромно и просто и какъ-то нарочито-благодушно улыбался всмъ тмъ, съ кмъ здоровался и говорилъ. Улыбка у него была пріятная, чему способствовали его прекрасные ровные блые зубы. Да видъ ему было не много больше сорока лтъ, но его темные жаркіе глаза были необыкновенно молоды и изъ нихъ, какъ изъ переполненной чаши, какъ-то непрерывно лучился умъ, который проявлялся въ каждомъ движеніи его лица, некрасиваго, но пріятнаго, обладавшаго способностью быстро и незамтно располагать человка въ свою пользу.
На немъ была одноцвтная темносрая пара, на голов высокая мягкая фетровая шляпа, а на лвой рук лежала накидка, врод плаща.
Зигзаговъ тотчасъ увидлъ его и, оставивъ пожиманіе протянутыхъ къ нему рукъ, стремительно пошелъ къ нему на встрчу и протянулъ къ нему об руки.
— Ба! Прелестнйшій, чудеснйшій… Левъ Александровичъ!.. Просто Левъ! какъ же я радъ, что я вижу васъ!
Левъ Александровичъ крпко пожалъ его руку, но они не обнялись и не поцловались. Они сейчасъ же повернули по направленію къ выходу. Левъ Александровичъ обнялъ Зигзагова правой рукой за талію и они шли впереди, остальные же группой шествовали за ними.
— Ко мн? — спросилъ Зигзагова Левъ Александровичъ.
— Да чего же лучше… У меня — негд голову преклонить.
— Буду очень счастливъ… Такъ демъ… Господа, — сказалъ онъ, обратившись къ слдовавшей за нимъ групп:- я васъ ограблю. Я увезу отъ васъ Максима Павловича.
Вс три издателя злились, каждый порознь, но въ то же время они могли быть и довольны. Зигзоговъ не достался ни одному изъ нихъ, значитъ — на конкуренцію еще остается свобода и каждый можетъ расчитывалъ на свое искусство.
На мостовой мола стояли нсколько оставшихся извозчичьихъ экипажей, собственные экипажи издателей, а впереди всхъ изящное ландо — викторія Льва Александровича Балтова. Кучеръ тотчасъ же подкатилъ. Носильщикъ взвалилъ къ нему на козлы чемоданъ, хозяинъ усадилъ Зигзагова и самъ слъ рядомъ.
Зигзаговъ приподнялся и снялъ шляпу. — Господа, до свиданія, — сказалъ онъ встрчавшимъ его. — Благодарю за милую встрчу!.. Поврьте, страшно цню и не забуду…
Лошади тронули и экипажъ быстро помчался. Друзья, почитатели, а съ ними и три издателя остались позади.
II
— Какъ я радъ, что не опоздалъ, — говорилъ Левъ Александровичъ:- а меня задержали въ управленіи водопровода, мн, вдь и тамъ приходится… У насъ чуть не случилось катастрофа. Въ шестнадцати верстахъ отсюда что-то произошло съ трубой… Городъ могъ остаться безъ воды, но уладилось… Какъ я радъ, какъ я радъ!.. И, кажется, я спасъ васъ отъ одного изъ вампировъ? а? Ха, xa… Они хотли взять васъ, такъ сказать, на корню… Ха, ха…
— Милый Левъ Александровичъ… Позвольте ужъ разомъ поблагодарить васъ за все, — съ чувствомъ сказалъ Зигзаговъ, пожимая его руку:- И за матеріальное, и за духовное… Вдь, не будь васъ, я съ одной стороны отощалъ бы на казенныхъ хлбахъ, а съ другой, пожалуй, просидлъ бы тамъ еще годика четыре… Однако, вы пріобрли большую силу, если одно ваше слово могло сократить мое заточеніе больше, чмъ на половину. Вдь, я былъ сосланъ на библейское семилтіе.
— О, да, да… Одно слово и не больше… Да вы погодите, мой милый, когда я вамъ разскажу, вы ахнете… Тутъ произошли такія вещи… Но это потомъ, потомъ…
— А что, оцнили васъ?
— Надо полагать… Или, покрайней мр, согласны оцнить…
— Нтъ, не томите меня, Левъ Александровичъ… Я такъ жаденъ до новостей, касающихъ васъ… Зовутъ?
— Помните Ивана Сергевича Ножанскаго?
— Да, какъ же не помнить? Когда онъ былъ здсь профессоромъ, а потомъ городскимъ головой, я начиналъ свою журнальную дятельность, и онъ шутя грозилъ мн пальцемъ и говорилъ: «изъ молодыхъ да ранній… Да только быть ему въ мстахъ не столь отдаленныхъ»… Вдь, вотъ онъ пророкомъ оказался!
— Ну, знаете вы, онъ теперь въ Петербург одна изъ крупнйшихъ птицъ…
— Знаю, знаю… Да только у птицы этой хватило крыльевъ, чтобы долетть до петербургскихъ сферъ, а тамъ онъ, кажется, сложилъ ихъ и больше не летаетъ.
— Нтъ, не то… Онъ очень осторожный человкъ. Онъ мн писалъ… Тамъ противъ него со всхъ сторонъ наставили пики… Ну, понимаете, онъ выжидаетъ.
— А сколько ему лтъ?
— Шестьдесятъ семь…
— Возрастъ, неподходящій для выжиданія… Пора бы и дйствовать… Да ничего не выйдетъ… Не врю я въ этого Лео, мечтающаго обновить Россію при помощи финансовыхъ реформъ… Чортъ возьми, не финансы тутъ важны, а духъ — проклятый рабскій духъ, который проникаетъ насъ насквозь. Такъ что же онъ?