Шрифт:
По утрам у меня сеанс связи с Карлом. Его координаты –300/800/-400, если считать за начало координат положение моего носителя. А если перевести с языка геометрии на родной мой литовский, то Карл летит в трехстах километрах левее меня, на восемьсот выше и на четыреста позади. Эти четыреста означают, что он проживёт на пару мгновений дольше.
Коммуникатор внешне похож на гибрид древней рации с древней же настольной персоналкой. С тем отличием от пращуров, что земными радарами исходящий из коммуникатора сигнал не пеленгуется. Мы надеемся, что проксимскими не пеленгуется тоже, иначе мы умрём раньше срока, а значит — напрасно.
Сигнал генерируется после нажатия кнопки «отправить» на вмонтированной в корпус коммуникатора клавиатуре. Излучается и доставляется абоненту. Перекодируется в убористые буквы на узком, в ленту, экране монитора и исчезает бесследно.
— Как дела, Витас, дружище? — спрашивает Карл.
Я никогда его не видел и не увижу, как и он меня. Однако улыбку на его грубо слепленном, широком добродушном лице я представляю. Так же, как и само лицо — по составленному Карлом словесному портрету.
— Прекрасно, — отвечаю я. — Что с Глорией?
— Боюсь, она…
Мы безуспешно пытаемся пробиться к Глории уже третьи сутки. Каждый из нас четверых, по очереди. Ответа нет. Это означает, что с ней произошло то же, что уже случилось с каждым пятым из стартовавших с Земли восемь лет назад добровольцев. Глория не выдержала. Не перенесла одиночества и обречённости. Она была заместителем Карла, вторым номером в звене. Теперь её обязанности перейдут к Роджеру. Обязанность, впрочем, всего одна — принять командование звеном в случае, если Карл не выдержит.
Через полгода их, не выдержавших, станет гораздо больше. Возможно, половина из десяти тысяч стартовавших. А значит, половина носителей в день «Х» боевой маневр совершить не сможет. Они так и останутся лететь по неизменной траектории, унося в никуда несостоявшихся, мёртвых камикадзе.
Это называется «неизбежные потери». Нам говорили о них. Мы понимали. Плохо говорили. И понимали плохо.
Мы болтаем с Карлом ещё полчаса. Ни о чём — всё, что мы можем сказать друг другу, давно сказано. Только без этой болтовни мы бы не выдержали. Ни он, бывший полицейский из Бремена, ни я, бывший зубной врач из Шяуляя.
Прощаюсь с Карлом и набираю на коммуникаторе номер Роджера. В прошлом он — лондонский адвокат, длинный, рыжий, весёлый и остроумный. Даже смерть он считает забавной, а наши летающие гробы — уморительными.
— Придумал новый анекдот, Вит, — передаёт Роджер. — У одного прокса обнаружили геморрой…
Анекдот хорош, я смеюсь. Геморрой у прокса это, несомненно, находка. Тем более если учесть, что как проксы выглядят неизвестно, и есть ли у них подходящий для этой болезни орган — тоже.
Часа два мы играем с Роджером в буриме, в шахматы-поддавки, потом прощаемся.
Поднимаюсь — наступает время приёма пищи. Именно приёма, не завтрака, не обеда и не ужина. Пищу мы принимаем раз в день — автомат исправно выплёвывает безвкусные питательные брикеты. Белки, жиры, углеводы, витамины, стакан воды. Запас съестного ограничен, как и всё прочее на носителе. Ограниченное жилое пространство — три метра в длину, полтора в ширину. Ограниченный запас топлива — пятая часть на замедление, четыре пятых на предстоящий маневр. Ограниченный интерьер — кровать, стол, стул, две полки, коммуникатор, компьютер. Ещё есть крошечная пилотская рубка. Санузел, по размерам под стать ей. И нейтринный заряд в хвосте. И всё.
Зуммер коммуникатора. Это Натали. Последняя, пятая, в звене. Бывшая школьная учительница из Орлеана.
— Здравствуй, милый.
— Здравствуй, моя хорошая.
— Хочу тебя.
Я знаю, как выглядит каждый миллиметр её тела. Глаза, волосы, ямочки на щеках, предплечья, талия, лоно, грудь. Я знаю, где у неё родинки, шрам от аппендицита, эрогенные точки и зоны. Знаю, как звучит её голос. Я знаю её всю. Натали… Та, которую ни разу не видел и не слышал. Которая умрёт секундой раньше меня, потому что её носитель в пятистах километрах в плюсе по оси аппликат.
— Иди ко мне, любимая.
Мы занимаемся этим час, другой, третий. Задыхаемся, стонем, в голос кричим от возбуждения, поцелуев и проникновений. Одуреваем, ошалеваем от ласк.
Потом всё заканчивается. Мы отдыхаем в объятиях друг друга. Раньше их называли виртуальными. К чертям, никакой виртуальности нет. Натали, моя любимая, вот она, рядом со мной. В восьмистах километрах по диагонали параллелепипеда.
Я рычу от неудовлетворённости, скриплю зубами, меня трясёт, колотит, неизрасходованный тестостерон прострелами тревожит сердце и отзывается режущей болью в паху.
Мы прощаемся. Для того, чтобы повторить всё назавтра.
Утром приходит очередная агитка с Земли. Комфлота принимает её на флагманском носителе, спускает командирам эскадр. Те передают по эскадрильям. В результате она доходит до Карла. Его задача — распространить по звену. Отправить Натали, Роджеру и мне, Глории среди нас уже нет.
«Сыны и дочери Земли, — хмуро читаю я расшифровку отправленной без малого четыре года назад радиограммы. — Ваши имена навсегда будут…»
Меня мутит. Который уже раз я проглатываю эту пафосную, высокопарную чушь. Сыны и дочери. Добровольцы. Пушечное мясо войны.
Она началась с массированного ракетного удара. То, что поначалу приняли за метеоритный поток, оказалось проксимским флотом. Ракеты изрешетили взрывами Марс, раскололи кору Венеры, уничтожили Меркурий и были блокированы на подлёте к Земле. Большинство, не все. Меньшинство прорвалось через стратосферу, проникло в тропосферу и в нижних её слоях взорвалось, стерев с лица земли Гамбург, Чикаго, Вильнюс, Сингапур, Кишинёв, Буэнос-Айрес…